— Стоит тебе укатить на выходные к друзьям — сразу выясняется, что это уже твои личные расходы. Мама попросила — опять семейный бюджет. А когда мне нужно лечить зуб, ты спокойно говоришь: «Подождёшь до зарплаты».
— Потому что ты вечно выбираешь момент, когда у нас полный провал по деньгам! — сорвался Дмитрий.
— Нет, Дмитрий. Этот провал у нас не наступает временами. Он у нас прописан на постоянной основе. Просто ты к нему привык и уже не замечаешь.
Марина Сергеевна громко всхлипнула — театрально, уверенно, с многолетней практикой.
— Господи, до чего я дожила… Слушать такое… Я же для вас всё делаю… Пенсию свою на еду трачу…
— У вас пенсия двадцать две тысячи гривен, — ровно ответила я. — И живёте вы отдельно. Только продукты почему-то оплачиваю я.
— Потому что ты жена! — гаркнул Дмитрий. — Или ты об этом уже забыла?
— Жена — это не банкомат, из которого ещё и борщ наливают.
— Ага, понятно. Опять начиталась своих интернет-психологов.
— Нет. Просто в какой-то день я открыла приложение банка и наконец увидела, во сколько мне обходится ваша «семейность».
Он резко поднялся. Ножки стула противно заскребли по линолеуму.
— Ты на что сейчас намекаешь?
— На то, что я больше не буду затыкать ваши финансовые дыры.
— Наши? — переспросил он.
— Именно ваши.
Марина Сергеевна больше не плакала. Она выпрямила спину и уставилась на меня совсем другим взглядом — сухим, холодным, без привычной сладкой улыбки и запаха духов. Так смотрят на того, кто внезапно перестал быть удобным.
— Дмитрий, — произнесла она тихо, но отчётливо, — я ведь тебе говорила. Слишком много свободы ты ей дал. Женщина обязана понимать, где её место.
— А вы своё место хорошо понимаете? — спросила я. — Где-то между моей банковской картой и моим холодильником?
— Ольга, закрой рот, — сказал муж почти без выражения.
И от этого спокойствия стало даже неприятнее, чем от крика.
— Нет, — ответила я. — Сегодня не закрою.
— Тогда слушай внимательно. Либо ты сейчас переводишь деньги, либо завтра пакуешь чемоданы и убираешься. Ясно?
Я посмотрела на него и вдруг с удивительной ясностью поняла: он не угрожает. Он торгуется. Как человек, который годами нажимал на одну и ту же кнопку и не заметил, что кнопка давно сломалась.
— Скажи ещё раз, — попросила я.
— Собирай вещи и убирайся.
— Повтори при своей маме.
— Да без проблем. Собирай вещи и выметайся из моей квартиры.
— Из твоей? — я невольно усмехнулась. — Ты серьёзно?
У него дёрнулась щека.
— А чья она, по-твоему?
— Та самая квартира, на первый взнос за которую я отдала деньги после продажи бабушкиной комнаты? Та самая, ипотека по которой оформлена на нас обоих? Или та, где твоя мать уже третий год чувствует себя хозяйкой — со вторым комплектом ключей и доступом к чужим кошелькам?
— Не переводи разговор.
— Я его не перевожу. Я называю точный адрес.
Я вышла в комнату, открыла шкаф и достала папку с документами. Вернувшись на кухню, положила её прямо перед Дмитрием.
— Читай вслух, — сказала я.
— Ты что сейчас устраиваешь?
— Читай.
Марина Сергеевна потянулась к папке быстрее сына, но я прижала документы ладонью.
— Вас никто не приглашал.
Дмитрий с раздражением раскрыл папку и начал листать бумаги.
— Ну? — бросил он. — И что я должен тут увидеть?
— Ниже смотри.
Он опустил глаза, пробежал строку за строкой и внезапно замолчал.
— Что там написано? — насторожилась свекровь.
— Ничего, — слишком поспешно ответил он.
— Читай, — повторила я. — Пункт о долях.
Он не стал читать. Просто стоял, сжимая лист так, что бумага пошла складками.
— Тогда я сама, — сказала я. — Одна вторая принадлежит мне.