– Мам, давай обойдёмся без скандалов. Это же ненадолго. Потерпи чуть-чуть.
– Потерпеть?
– Ну да. Ради меня. Пожалуйста.
Я глядела на него и словно видела чужого человека. Мой сын, всегда стоявший за справедливость. В школе он защищал тех, кого обижали. Когда-то притащил домой бездомного котёнка, несмотря на протесты отца.
А теперь этот Богдан просил меня смириться с унижением в собственной квартире.
– Хорошо, – ответила я. – Иди.
Он вышел, а я осталась сидеть за столом. Нужно было принимать решение.
Прошла неделя.
Я придерживалась всех установленных правил. Всех восьми.
До девяти утра на кухню не появлялась – сидела в комнате, слушая, как урчит пустой желудок. После десяти телевизор не включала – лежала в темноте, глядя в потолок и не в силах заснуть. Свой плов с чесноком больше не готовила – ограничивалась безвкусной курицей на пару. Стирку по вечерам не запускала – складывала бельё до субботы.
В среду позвонила моя подруга Мария:
– Наталья, может, заскочу? Соскучилась.
– Давай лучше в выходные, – ответила я. – Сейчас не очень удобно.
– У тебя голос странный… Что-то случилось?
– Всё в порядке. Потом расскажу.
Роксолана выглядела вполне довольной. Богдан делал вид, будто ничего особенного не происходит: возвращался поздно, уходил ни свет ни заря, по выходным пропадал на стройке.
А я постепенно превращалась в тень в своём же доме.
Каждое утро, заходя на кухню, первым делом смотрела на этот листок. Он висел, как приговор. Восемь пунктов, ясно дававших понять: хозяйка здесь больше не я.
Перелом случился в следующую субботу.
Роксолана выплыла на кухню в шёлковой пижаме, лениво потянулась и распахнула холодильник.
– Наталья, у вас молоко стоит на средней полке. Это наша зона, так прописано в регламенте.
Я варила овсянку на воде – после их переезда старалась готовить как можно незаметнее.
– Сейчас переставлю.
– И ещё. Богдан сказал, что вы вчера включили стиральную машину в девять вечера. А пятница – не выходной день.
Я промолчала. Чистое бельё закончилось, ждать до субботы было уже невозможно.
– Регламент, Наталья. Мы же договорились.
Мы. Договорились. Что ж.
Я выключила плиту и медленно обернулась.
– Роксолана.
– Да?
– Подожди.
Вышла в коридор, открыла ящик комода с разной мелочёвкой. Нашла толстый чёрный маркер – когда-то им подписывала коробки при переезде.
Вернулась на кухню. Роксолана смотрела с недоумением.
Я подошла к холодильнику, к тому самому листу, что висел уже неделю. Под восьмым пунктом оставалось свободное место.
Крупно, разборчиво вывела:
9. СЪЕХАТЬ ДО 1 АПРЕЛЯ.
И поставила подпись: Роксолана, собственник жилья.
Несколько секунд стояла тишина.
Роксолана переводила взгляд с надписи на меня и обратно. Лицо её покрылось красными пятнами.
– Это… шутка?
– Нет.
– Вы не имеете права нас выгонять!
– Имею. Квартира принадлежит мне. Вы живёте здесь по моему приглашению. Я его отменяю.
– Мы же семья!
– В семье не вывешивают инструкции для хозяйки дома.
– Богдан! – крикнула она в сторону комнаты. – БОГДАН!
Через минуту он появился – заспанный, в растянутой футболке и домашних штанах.
– Что происходит?
– Твоя мать выставляет нас!
Богдан посмотрел на холодильник, прочитал надпись, потом перевёл взгляд на меня.
– Мам…
– Да.
– Ты серьёзно?
– Более чем.
– Но мы строим дом. Нам правда некуда идти.
– Снимете жильё. Как делали раньше.
– Это выброшенные на ветер деньги!
– А мои нервы – нет?
Он замолчал. Роксолана стояла рядом, едва сдерживая злость.
– Богдан, ну скажи ей! Это же твоя мама!
– Мам… – он выглядел растерянным. – Может, обсудим без крайностей?
– Крайности начались не сегодня, – спокойно ответила я. – Они начались в тот момент, когда на моём холодильнике появились правила моей же жизни. И ты тогда промолчал.
– Я хотел сгладить…
– Ты хотел отсидеться. Как всегда.
Сказано было жёстко, но иногда иначе нельзя.
Роксолана схватила телефон и выскочила из квартиры прямо в пижаме, так хлопнув дверью, что посыпалась штукатурка.
Мы с Богданом остались вдвоём.
– Мам, – он опустился на табурет, закрыл лицо руками. – Ну зачем так резко?
– А как иначе? Продолжать терпеть?
– Можно было поговорить…
– Я говорила. Ты просил потерпеть.
– Я не понимал, что тебе настолько тяжело…
– А ты пытался понять?
Ответа не последовало. Да и что тут скажешь.
Я села напротив. Моему сыну тридцать четыре. Усталый, потерянный, разрывающийся между женой и матерью.
– Богдан, – тихо произнесла я. – Я люблю тебя, ты это знаешь. Но я не могу жить гостем в собственной квартире.
– Ты не гость…
– Роксолана ведёт себя так, будто я соседка, мешающая ей жить. И ты позволяешь этому происходить.
Он долго молчал. За окном просыпался город: шумели машины, на площадке кричали дети, где‑то лаяла собака.
– Она не со зла, – наконец сказал он. – Просто любит всё держать под контролем. Ей так спокойнее.
– Понимаю. Но это не её дом, чтобы устанавливать здесь свои порядки.
– Мы ведь ненадолго…
– Месяц назад ты говорил «три-четыре месяца». Теперь – «ненадолго». Потом будет «ещё немного». А я всё это время должна жить по чужим правилам в своей квартире?
Он поднял глаза. В них больше не было ни раздражения, ни упрёка – только медленно приходящее осознание. Казалось, он наконец начал понимать то, что раньше отталкивал, и слова уже готовы были сорваться с его губ.