В тот момент я впервые за весь разговор сорвалась и заговорила громче обычного. Пелагея вздрогнула, соскочила с моих колен и скрылась в коридоре.
Дмитрий промолчал.
– Мне нужен месяц, – произнёс он после паузы. – Я что-нибудь найду и съеду.
– Ладно. У тебя есть месяц.
Март.
Дмитрий по-прежнему целыми днями находился дома. Я ни разу не заметила, чтобы он просматривал вакансии, отправлял резюме или ездил на собеседования. Он просто существовал рядом. Занимал диван. Питался за мой счёт. Пользовался моим интернетом.
Иногда мы сталкивались на кухне. В его взгляде читалась обида, в моём – усталость.
Мы почти не разговаривали. Да и о чём было говорить?
Однажды, вернувшись с работы, я не обнаружила Пелагею. Проверила всю квартиру: под кроватью, за диваном, в шкафах – пусто.
Меня словно ледяной волной окатило.
– Дмитрий, ты кошку видел?
Он равнодушно пожал плечами.
– Я окно открывал, проветривал. Может, выскочила?
Мы жили на третьем этаже. Внизу – асфальт.
Я вылетела во двор в домашних тапках. Обежала дом, звала её, заглядывала в кусты. Безрезультатно.
Вернулась домой в слезах. Дмитрий сидел там же и смотрел телевизор.
– Найдётся, – бросил он безучастно. – Кошки живучие.
Пелагея всё-таки нашлась. Она сидела на балконе у соседки этажом ниже – Людмилы. Восьмидесятилетняя женщина услышала мяуканье и забрала её к себе. Узнала по рыжим пятнам на белой шерсти и позвонила мне.
Я прижала Пелагею к груди, не в силах отпустить.
После этого сомнений не осталось: Дмитрий должен уехать.
Первого апреля я вернулась домой раньше обычного – отпросилась с работы.
Дмитрий устроился на кухне с чашкой кофе. Моего кофе. В моей кружке.
– Ирина, – начал он тем особым тоном, который всегда предвещал неприятности. – Нам нужно кое-что обсудить.
– Слушаю.
– Я много думал. О нас. О том, что происходит.
Я молча села напротив.
– Ты просила меня съехать. Хорошо, я съеду. Но…
Вот оно.
– Ты обязана выплатить мне компенсацию.
Я решила, что ослышалась. Честно. Поэтому переспросила:
– Что именно я обязана тебе выплатить?
– Компенсацию морального ущерба.
Он смотрел прямо в глаза – серьёзно, без тени сомнения.
– Дмитрий, ты вообще понимаешь, что говоришь?
– Ирина, подумай сама. Я целый год жил в условиях, которые были далеки от нормальных.
– В чём же проблема?
– Ты храпишь.
Повисла тишина.
– Прости, что?
– Ты храпишь каждую ночь. Я за год ни разу нормально не выспался.
Я потеряла дар речи.
– И твоя кошка, – продолжал он. – Шерсть повсюду. Я всё это терпел.
– Ты никогда не жаловался.
– Не хотел тебя огорчать. Но факт остаётся фактом.
Он вынул телефон, открыл заметки.
– Я всё подсчитал. Пятьдесят тысяч гривен. За моральный вред: хронический недосып, шерсть по всей квартире, постоянный стресс из‑за твоих претензий в последние месяцы.
Пятьдесят тысяч.
За то, что он год жил в моей квартире, ел мою еду, спал в моей постели – и «страдал» от моего храпа.
И вдруг меня отпустило. Раздражение исчезло, уступив место холодной ясности.
– Подожди здесь, – спокойно сказала я.
Прошла в комнату и достала из ящика стола папку, которую аккуратно вела последние месяцы. Профессиональная привычка.
Вернувшись на кухню, я села напротив Дмитрия и положила папку перед ним.
– Давай тоже посчитаем.
Открыла первую страницу.
– Апрель – восемь тысяч. Май – шестнадцать. Июнь, когда тебя уволили, – двадцать три с половиной. Июль и август – ещё почти сорок.
Он слушал молча. Самоуверенность постепенно сходила с его лица, сменяясь настороженностью.
Я перелистывала листы дальше. Сентябрь, октябрь, ноябрь. Суммы увеличивались: отопление, праздники, твой день рождения.
– Ирина…
– Не перебивай.
Папка была внушительной. Каждый месяц – отдельный лист. Чеки. Скриншоты переводов. Распечатки коммунальных платежей.
Декабрь, январь, февраль, март.
Я молча потянулась за калькулятором.