Оксана ехала в лифте, прижимая к себе пакет из «Пятёрочки», когда на седьмом этаже двери разъехались, и в кабину шагнула Галина — в расстёгнутом пуховике, с чемоданом на колёсах и с тем самым выражением лица, с каким когда‑то являлась на родительские собрания вместо матери. Младшая. Вечно запыхавшаяся. С готовностью броситься на шею.
— Оксанка, сюрприз, — выдохнула она и ткнулась ледяной щекой в сестрино ухо. — Прямо из аэроэкспресса. Думаю, надо приехать — год всё-таки, помянем маму вместе.
Оксана не нашлась с ответом. На девятом к ним подсела Валентина Михайловна из тридцать четвёртой квартиры — с пустой сумкой на колёсиках. И, словно нарочно, громко обратилась к Галине:
— Галина, с приездом вас. Оксана, кстати, новые жильцы в маминой квартире приличные? А то Лариса с первого жалуется — днём музыка у них гремит.
Оставшиеся этажи Галина смотрела не на соседку, а в лицо сестре. Оксана уставилась на кнопку шестнадцатого и на пакет с кефиром, будто там было что‑то чрезвычайно важное. Валентина Михайловна, сообразив, что влезла не туда, зачем‑то стала говорить о домофоне.
На шестнадцатом Оксана первой вышла в коридор.
— Пойдём, Галь. Я тебя жду.
Колёсики чемодана глухо стучали по швам между плитками. Верхний замок, как и в январе, заедал — мастер всё обещал зайти, да не доходил. Дверь открылась с усилием.
Галина вошла, поставила чемодан у стены и даже не сняла ботинки.
— Ты сейчас же объяснишь, — произнесла она тихо, но жёстко. — Кто такие жильцы.
Оксана сняла пальто, аккуратно повесила его, поставила пакет на тумбочку. У неё порядок не менялся годами: сначала верхняя одежда, потом сумка, потом — вымыть руки. Ради сестры она не собиралась ломать привычки.
— Разувайся. Чайник поставлю.
— Не надо чайник. Ответь. Что значит — жильцы?
— То и значит. В маминой двухкомнатной живут люди. Снимают. Парень с женой, приехали из Тамбова.
На секунду повисла тишина. Потом Галина почти спокойно, без крика:
— Ты сдала мамину квартиру?
— Да.
— И не посчитала нужным сказать мне?
— Не сказала.
Галина опустилась на пуфик прямо в пуховике. Половина пуговиц болталась на нитках — Оксана отметила это автоматически. Чемодан стоял рядом. Сестра смотрела снизу вверх — так смотрят, когда сообщают о смерти собаки. Только взгляд был взрослый, колючий.
— Почему я узнаю об этом от Валентины Михайловны?
Оксана сняла сапоги, поставила их носками к стене.
— Потому что я молчала.
— И долго собиралась молчать?
— Возможно, всегда. Или сказала бы перед собственной смертью.
Пуфик с глухим стуком ударился о стену — Галина вскочила.
— Оксана, ты в своём уме? Это квартира нашей мамы. Наша общая!
— Нет, Галь. Не общая.
Оксана прошла на кухню и щёлкнула кнопкой нового чайника — купленного в прошлом году. Мамину красную «Тефаль» она ещё в феврале сдала по обмену, когда перебирала шкафы. Руки не дрожали. Этот разговор она сотни раз прокручивала в голове — в метро, в очереди к налоговому инспектору. Даже странно, насколько всё совпадало с тем внутренним сценарием.
Галина вошла следом, всё ещё в расстёгнутом пуховике. Под ним алел свитер, на шее блестела цепочка с крестиком — мамин подарок на сорокапятилетие.
— Объясни спокойно, — сказала она. — Что ты сейчас сказала?
— Мама оставила завещание. На меня.
— Что именно?
— Квартиру. Дачу. И деньги на счёте — восемьсот семьдесят.
Галина медленно опустилась на табурет. Сняла пуховик, уронила на пол и даже не попыталась поднять.
— Когда она это сделала?
— За два года до смерти. В сентябре двадцать третьего. Сама пошла к нотариусу. Я узнала уже потом.
— И молчала?
— Да.
— Тринадцать месяцев?
— Тринадцать.
Галина коротко хмыкнула — звук вышел неловкий, словно она нечаянно села на что‑то острое.
— Ты библиотекарь, Оксан. В любимицах у мамы не ходила. Не удивлюсь, если бумаги ты сама состряпала.
Оксана посмотрела на неё прямо и спокойно.
— Галь.
— Что?
— Не произноси слов, за которыми потом придётся возвращаться.