— Потому что мы уже однажды делили, — произнесла она ровно, будто речь шла о чём‑то самом обыденном. — Мама тогда оформила свою часть на тебя, а ты потом переписала её на мужа. Если я сейчас начну всё дробить заново, получится, что того документа, — она едва заметно кивнула на стол, — будто и не существовало. А он ей операции стоил. Я не хочу делать вид, что этого не было.
— То есть это расплата? — тихо спросила Галина.
— Нет. Не расплата. Наверное… просто память. По‑другому не скажу.
Галина просидела на кухне ещё с полчаса, может, больше. Между ними на голубой клеёнке лежал старый лист — как граница. Ни одна не решалась его коснуться. Оксана дважды доливала себе холодный кофе, хотя тот уже потерял вкус.
Наконец Галина выпрямилась.
— В суд я обращаться не стану.
— Как скажешь.
— Не из‑за бумаги. Я понимаю, что ничего бы не добилась. Просто не хочу, чтобы по городу болтали, будто сёстры Зуевы делят квартиру через суд.
— Болтать всё равно будут. Валентина Михайловна постарается.
Галина чуть заметно усмехнулась — впервые за весь день.
— Да уж, Валентина Михайловна умеет.
Снова повисла пауза.
— А дача? — спросила она.
— Что с ней?
— Ты её мне отдашь?
Оксана внимательно посмотрела на сестру. Та — на неё. А между взглядами лежал тот самый документ двадцатилетней давности.
— Дача твоя, — наконец сказала Оксана. — На следующей неделе оформлю дарственную. Только учти: крыша течёт с две тысячи двадцатого, а забор со стороны Савельевых нужно переносить. У мамы на ремонт было отложено сто восемьдесят тысяч. Я передам тебе эти деньги отдельно — не из тех, что от продажи. С её счёта.
— А всё остальное? — спросила Галина почти шёпотом.
— Остальное остаётся мне.
— И квартира, и сбережения?
— И квартира, и сбережения.
Галина кивнула не сразу. Будто соглашалась не с сестрой, а с чем‑то внутри себя.
— Всё равно это нечестно, Оксан.
— Справедливость — это не всегда поровну, — устало ответила та.
— Сейчас ты говоришь прямо как мама.
— Я у неё одна и училась.
К обеду Галина уехала на кладбище. Оксана не поехала — не стала навязываться. Сестра вернулась ближе к пяти. Сняла обувь, прошла на кухню и села напротив. Оксана как раз перебирала мартовские квитанции.
— Оксан… Я Дмитру про дачу расскажу. Он обрадуется. Летом приедет, крышу подлатает. У него руки золотые.
— Пусть приезжает. Я тоже выберусь.
— Приезжай.
Немного помолчали.
— Ты на меня всё ещё сердишься?
— Уже нет.
— А тогда… в две тысячи пятом? Из‑за серёг?
— Тогда — да. Очень.
— А потом?
— Потом прошло. Я же библиотекарь, Галь. У меня времени хватает — привыкнуть.
Галина фыркнула, словно хотела рассмеяться, но вместо этого разрыдалась.
— Оксан, я глупая. Всю жизнь. Я маме поверила, что ты сильная, что у тебя всё нормально. А у тебя Виктор… а я даже на похороны не приехала. У меня тогда Артём с ветрянкой лежал. Пережил бы он ту ветрянку…
Оксана ничего не сказала. Просто накрыла ладонью руку сестры. У Галины пальцы были красные, с ободранными заусенцами; у Оксаны — сухие, в мелких трещинах от воды и тряпки: в читальном зале она мыла стеллажи без перчаток.
Так они просидели минуту. Потом Галина осторожно высвободилась и пошла собираться: билет у неё был на вечерний «Стриж», отправление в девять с небольшим.
Когда дверь закрылась, Оксана осталась одна. Кухня вдруг стала непривычно тихой. Она взяла со стола тот самый лист, повертела в руках. Хотела убрать в комод — и передумала.
Открыла духовку, чиркнула спичкой и поднесла огонь к краю бумаги.
Пламя побежало быстро: лист пожелтел, затем почернел и стал сворачиваться трубочкой. Оксана держала его за угол, пока жар не обжёг пальцы. Остатки бросила в раковину и включила воду. Пепел утёк в слив. На эмали остался тёмный след — она тщательно стёрла его содой, как когда‑то учила мама, ещё в детстве, когда Оксана тайком жгла спички за дверью.
Потом она достала из серванта мамину сахарницу — белую, в синий горошек, со сколотым боком — и поставила на стол. Села. Из коробки вынула четыре кусочка рафинада и уложила сверху, хотя внутри уже был насыпан песок. Кубики легли неровной горкой.
Оксана поднялась, взяла у порога Галины тапочки — та купила их в прошлом апреле, когда прилетала на похороны, и с тех пор они так и стояли в шкафу, — и отнесла в прихожую. Поставила рядом с чемоданом. Один тапок всё равно завалился на бок.