Оксана по‑прежнему сидела неподвижно, словно примерная ученица на линейке, и смотрела на сестру прямо, без вызова.
— Я никого не принуждала, — произнесла она устало. — Даже Виктора, когда он пытался бросить курить, я не уговаривала. Просто молча выбрасывала пепельницы, и всё.
— Да брось. Все влияют. Ты жила с ней бок о бок, а я появлялась пару раз в год. Конечно, у тебя было больше возможностей что‑то внушать.
— Давай отложим до утра.
— Нет. Я не собираюсь тянуть. Завтра подаю в суд.
— Подавай.
— И адвоката мне оплатишь.
— Нет.
— Оплатишь.
— Сказала же — нет.
Галина резко отвернулась. В комнате телевизор продолжал бубнить: эксперты обсуждали очередного «жениха, не созревшего для семьи». Слова с экрана звучали почти насмешкой.
— Оксан, — после паузы тихо начала Галина. — Я правда выдохлась. У Дмитро десятый класс: экзамены, репетиторы, нервы. У Артёма — колледж, тоже расходы. С Олегом мы пять лет как кошка с собакой, он пьёт, помощи никакой. Мне эти деньги не для прихоти. Мама ведь говорила, что разделит всё поровну.
— Говорила тебе?
— Да. Повторяла: «Вы у меня обе, и делить буду пополам».
— Когда именно?
— Да всегда, когда я приезжала. В августе точно говорила.
Оксана медленно покачала головой.
— В августе она уже почти не разговаривала. Инсульт случился в июле. Я ей алфавит на карточках показывала, чтобы она могла складывать слова. Ты тогда не приезжала. Ты была в октябре, на три дня. И мама тебя не узнала.
Краска выступила у Галины пятнами — от шеи к щекам.
— Значит, раньше говорила.
— Возможно. Раньше.
Утром Галина появилась на кухне в старой маминой кофте — тёмно‑коричневой, с вытянутыми манжетами. Оксана когда‑то собиралась её выбросить, но так и не решилась. Видимо, сестра сама нашла её в шкафу.
— Кофе сваришь?
— Сварю.
Оксана поставила турку на огонь, разлила напиток по чашкам. Одну придвинула Галине, вторую оставила себе.
— Мне нужно кое‑что тебе показать, — сказала она негромко. — Вчера не стала — ты была слишком зла.
— Что ещё?
— Сейчас.
Она вышла в маленькую комнату, открыла мамин комод и достала из‑под стопки белья серую картонную папку на тесёмках. Вернувшись, аккуратно развязала её и вынула единственный лист — с пожелтевшими краями и нотариальной печатью из Нижнего Новгорода, датированный двадцать пятым апреля две тысячи пятого года.
Галина взяла документ сначала двумя пальцами, будто он мог рассыпаться, потом перехватила крепче. Пробежала глазами строчки. Прошло с полминуты.
— Она это сохранила?
— Мама вообще ничего не выбрасывала.
— Зачем ей было держать?
— Не знаю. Может, чтобы помнить. А может, чтобы когда‑нибудь напомнить тебе.
— Почти двадцать лет прошло.
— Девятнадцать.
— Тогда я была с Романом. Любила его. Он просил оформить всё на него — я и подписала. Мама сказала: если нужно, подпиши. Она понимала.
— Она понимала, когда дала вам четыреста тысяч. А потом, когда понадобилась операция, денег уже не оказалось. Она лежала по квоте в сорок шестой больнице, полгода её ждала. Помнишь?
Галина опустила взгляд.
— Я… не знала, что всё так.
— Знала. Я звонила тебе в сентябре: сказала, что мама вторую неделю в стационаре, проблемы с почками. Ты ответила, что Дмитро всего два месяца, тебе не до этого.
— Я только родила…
— Да. А у неё не было средств даже на «Канефрон». Я продала бабушкины серьги. Те самые, что ты хотела взять на юбилей. Сказала тебе тогда, что потеряла. Не потеряла — продала. Купила ей антибиотики.
Лист лёг на стол. У Галины дрожали руки — красные, усыпанные веснушками, с обручальным кольцом, которое она не снимала, несмотря на постоянные ссоры с Олегом.
— Ты молчала двадцать лет.
— А ты не спрашивала.
Они долго сидели без слов. За стеной кто‑то включил дрель. Оксана поднялась, подошла к плите и зачем‑то выключила газ под пустой туркой — кофе давно был разлит. Просто нужно было занять руки.
— Оксан, — тихо произнесла Галина ей в спину. — Я уже не та, что была тогда. С Романом давно рассталась. Детей тянула сама. К маме, может, и редко приезжала, но звонила ей, пела по телефону, когда она уже почти ничего не понимала.
— Я знаю.
— Тогда почему ты так со мной?
— В каком смысле?
— Почему не делишь.
Оксана обернулась. Домашний халат, отросшая седая чёлка — она уже несколько месяцев не подкрашивала волосы.
— Я ничего не придумывала заново, Галя. Это было её решение. Я просто не стала его менять.
— Могла ведь разделить.
— Могла.
— И не стала.
— Не стала.
— Почему?
Оксана задумалась, подбирая слова, и после долгой паузы ответила совсем спокойно: