— Не произноси слов, за которыми потом придётся возвращаться.
В духовке тихо шипела утка. Оксана стояла у мойки и счищала кожуру с картофеля — толстые ленточки падали в целлофановый пакет. Галина сидела за столом неподвижно. Чай ей налили давно, но чашка так и осталась нетронутой.
— Я маме звонила каждую неделю, — проговорила Галина, разглядывая потёртую клеёнку. — Каждую субботу. Ты понимаешь, что это значит — из Днепра, каждую чёртову субботу? Сквозь детские сопли, через дела Дмитра, через Олега…
— Понимаю, — спокойно ответила Оксана.
— Я ей деньги высылала. На таблетки.
— По пять тысяч. Трижды за год.
Галина осеклась. Оксана пересыпала очищенный картофель в миску, вытерла ладони полотенцем.
— Я не вела бухгалтерию, Галь. Просто помню. В феврале двадцать четвёртого ты перевела пять — я просила на мамин «Тебантин». В мае — ещё пять, на анализы в «Инвитро». А в ноябре, ко дню рождения, — десять.
— А то, что у меня двое детей, ты в расчёт не берёшь? Что Дмитро…
— Беру.
— У тебя-то детей нет, Оксан. Тебе не понять.
Она обернулась. Лицо у неё было собранное, почти бесстрастное — так библиотекарь говорит с подвыпившим посетителем, который зашёл погреться и не хочет уходить.
— Детей у меня нет, это правда. Зато был Виктор. Я три года жила рядом с его умиранием. А потом мама — каждый вторник я возила её в сорок шестую больницу на трамвае. Ты ведь это тоже знаешь.
— Я приезжала.
— На три дня зимой и на три — летом. Она ждала тебя, Галь. Пекла пироги, хотя почки уже сдавали.
— Ты просто ревновала.
Оксана тихо усмехнулась — короткий выдох.
— Конечно ревновала. Я же глупая, да? У меня однушка на Троещине в Киеве, у тебя — просторная трёшка в новостройке в Днепре. Всё честно. Мама сделала правильный выбор.
— Ты говоришь с ненавистью.
— Это не ненависть. Это усталость. Подними куртку, она на полу.
Галина не двинулась.
Оксана решила не касаться сейчас отказа две тысячи пятого года — ещё не время.
Она достала утку, разложила по тарелкам картошку, нарезала огурцы — в марте они были твёрдые, по триста грн за килограмм, но она всё равно купила: Галина всегда любила свежие. Села напротив и протянула вилку.
— Ешь. Ты же с дороги.
Галина ела и одновременно плакала. Слёзы стекали часто и мелко, она их не вытирала — капли падали прямо на мясо.
— Сколько ты получаешь за квартиру? — спросила она сипло.
— Восемьдесят пять тысяч.
— В месяц?
— Да.
— За год выходит больше миллиона.
— Миллион с лишним.
— И где всё это?
— На отдельном счёте. Я их не трогаю.
Галина подняла глаза.
— Зачем?
— На всякий случай.
— Какой ещё случай?
— Например, если сестра однажды приедет и скажет: я изменилась, давай попробуем по‑человечески. Тогда будет из чего начинать.
Вилка звякнула о тарелку.
— Ты что, проверяла меня?
— Я не понимала, как правильно.
— Целый год не понимала?
— Целый год.
Галина встала и подошла к раковине. Стояла спиной, плечи напряжены.
— Значит, ты год держала меня за идиотку, пока пускала квартирантов в мамину спальню.
— Спальни той больше нет. Кровать я выбросила. Теперь там другая.
— Да мне плевать на кровать!
Крик получился высоким, почти детским. Оксана вздрогнула. Она редко повышала голос и всегда терялась, когда кричали на неё — сильнее, чем показывала.
— Тебе, может, и всё равно, — тихо сказала она. — А мне нет. Я три дня её разбирала. Матрас, простыни… Подушку сама в мешок заталкивала. Ты не видела подушку человека, который три месяца не вставал.
Галина, не оборачиваясь, сняла с сушилки чужую кружку и налила воды из‑под крана.
Вечером они сидели в «зале» — так Оксана называла большую комнату, хотя там помещались лишь диван, комод и телевизор. По экрану шло какое‑то ток‑шоу, звук служил фоном. Галина расстелила постель на диване.
— Завтра идём к нотариусу, — сказала она.
— Зачем?
— Буду оспаривать.
— Что именно?
— Завещание. Ты давила на маму. Настраивала её против меня.
Оксана сидела в кресле, сложив руки на коленях, как первоклассница на родительском собрании.