— То есть это я во всём виновата? — голос её предательски задрожал. — Я заставила тебя подать на развод?
— Нет, мам, — Михайло покачал головой. — Это было моё решение. Слабое, трусливое. И отвечать за него тоже мне.
Он снял с кресла куртку, нащупал в кармане ключи.
— Ты куда собрался? — встрепенулась Галина.
— К Оксанке. Нам нужно поговорить.
— Из‑за наследства? — вырвалось у неё, и она сразу же прикусила язык.
Михайло замер на пороге, обернулся и криво усмехнулся — устало, с горечью.
— Знаешь, мам, самое мерзкое в этом то, что тебе даже в голову не приходит: человек может прийти просто попросить прощения. Без выгоды. Без расчёта.
Дверь захлопнулась. Галина осталась одна в опустевшей квартире — среди немытой посуды и переполненных пепельниц. Она опустилась на диван, где ещё чувствовалось тепло сына, и внезапно заметила, что у неё дрожат руки.
Оксанка временно жила у подруги Орися — в двухкомнатной квартире на окраине. Адрес Михайло отыскал в старой переписке, доехал на метро. Поднимаясь по лестнице, он ощущал, как сердце стучит так, будто впереди важный экзамен.
Он нажал на звонок. Несколько секунд тишины — затем шаги за дверью.
— Кто? — настороженно спросила Орися.
— Это я. Михайло.
Пауза. Щёлкнул замок. Орися распахнула дверь и встала в проёме — невысокая, но твёрдая, словно сторожевой пёс.
— Тебе что нужно? — без лишних слов спросила она.
— Орися, можно поговорить с Оксанкой?
— А она горит желанием тебя видеть? — Орися скрестила руки на груди. — Ты и так достаточно ей сказал за эти годы. Точнее — не сказал. Молчал, когда надо было встать на её сторону.
Михайло стиснул кулаки. Всё по заслугам.
— Я понимаю. Дай мне хотя бы пять минут.
Она внимательно оглядела его, затем повернулась к комнате:
— Оксанка! Тут… к тебе.
Из комнаты вышла Оксанка. За последние недели она заметно похудела, под глазами легли тени, но в её лице появилась какая‑то внутренняя собранность. Спокойствие.
— Привет, — произнесла она просто.
— Привет, — Михайло неловко переступил с ноги на ногу. — Можно поговорить?
Оксанка кивнула Орися. Та бросила на Михайла предупреждающий взгляд и скрылась в комнате.
Они устроились на кухне. Оксанка поставила чайник, достала чашки — привычными, отточенными движениями. Михайло смотрел на её руки и вдруг с болезненной ясностью осознал, сколько всего потерял.
— Я слышал о наследстве, — начал он, и она на мгновение застыла. Чайник щёлкнул, выключаясь. — Скажу сразу: я пришёл не за этим. Я хочу попросить прощения.
Оксанка медленно разлила кипяток по чашкам и одну подвинула к нему.
— За что именно? — спокойно поинтересовалась она. Ни упрёка, ни насмешки — только прямой вопрос.
— За всё, — Михайло обхватил ладонями горячую керамику. — За то, что не защищал тебя от матери. За то, что делал вид, будто не замечаю, как тебе тяжело. За то, что когда стало совсем плохо, я просто ушёл вместо того, чтобы разобраться и попытаться всё исправить.
Она села напротив и долго, внимательно посмотрела ему в глаза.
— Твоя мама сегодня звонила, — наконец сказала Оксанка. — Три раза. Я не ответила.
Михайло прикрыл глаза.
— Понимаю. Она…
— Хочет, чтобы ты вернулся, — спокойно продолжила Оксанка. — А потом, как она выразилась, «проучили меня и оставили ни с чем». Так?
Он побледнел. Слова застряли в горле. Оксанка сделала глоток чая.
— Она оставила голосовое сообщение, — добавила она. — Видимо, не отключилась до конца, и всё записалось. Там она обсуждает с Зоей, как лучше провернуть этот план. Хочешь послушать?
— Нет, — тихо выдохнул Михайло. — Боже, Оксанка, мне ужасно стыдно.
— Мне тоже было стыдно, — негромко ответила она. — Годами. Стыдно за то, что никак не могу стать «достаточно хорошей» для твоей матери. За то, что позволяла вытирать о себя ноги. За то, что держалась за брак, в котором меня не ценили.
— Я ценил, — поспешил сказать Михайло. — Просто…
— Просто молчал, — закончила за него Оксанка. — А это оказалось больнее всего. Когда ты подал на развод, я сначала неделю проплакала. А потом вдруг почувствовала облегчение. Словно тяжёлый груз исчез.
Он кивнул. Ему это чувство тоже было знакомо — сначала лёгкость, потом пустота.
— А наследство? — осторожно спросил он. — Это правда?
Оксанка едва заметно улыбнулась.
— Правда. Тётя Маргарита, мамина сестра. Она уехала в Германию ещё до моего рождения, виделись мы всего пару раз. В последний — на маминых похоронах. Она была одна, без семьи. И в итоге всё завещала мне.
— Это… — Михайло замялся, подбирая слова. — Это здорово. Честно.