— Я с ним разберусь, — наконец произнесла она.
— Не нужно, — тихо возразила я. — Я показываю вам это не для скандала. Просто хочу, чтобы вы понимали. Когда в следующий раз он начнёт говорить, что Оксане срочно плохо, вы вспомните вот этот снимок.
Свекровь уехала почти сразу. А вечером Артём вернулся из магазина и принёс Егору ещё одну коробку конструктора.
Словно второй набор лего мог заменить те два часа, которых не было на детском дне рождения. Будто пластиковые детали за тысячу восемьсот рублей способны были склеить обратно то, что он сам разбил.
Спустя неделю Егор начал готовить стихотворение к утреннику. Всего двенадцать строк — про весну, ручейки и первые капели. Каждый вечер он вставал в прихожей перед зеркалом, вытягивался на носочках и старательно декламировал. Постоянно путал «журчат» со «звенят», а я по нескольку раз за вечер мягко его поправляла. После каждой ошибки он вздыхал и начинал сначала. С самой первой строки.
Однажды, после третьего повтора, он обернулся ко мне и спросил:
— Мам, а папа придёт на утренник?
— Придёт, — ответила я и перевела взгляд на Артёма.
Он сидел на диване, уткнувшись в телефон. Потом поднял глаза.
— Конечно приду, — сказал он. — Даже отгул оформлю.
Егор серьёзно кивнул и снова начал читать с первой строчки.
Утренник был назначен на пятницу. На десять утра.
Артём даже купил сыну наряд: белую рубашку и брюки на подтяжках. Накануне Егор примерил всё это и минут тридцать расхаживал по квартире, засунув большие пальцы за лямки, будто крошечный профессор.
Текст стихотворения висел на холодильнике, прижатый магнитом. Рядом держался другой магнит — с телефоном грузчиков. Два листка на белой дверце, и каждое утро мой взгляд цеплялся за оба.
В четверг вечером у Артёма зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и тут же вышел на балкон.
Я осталась на кухне и слышала только обрывки разговора:
— Оксан, ну только не в пятницу… У меня утренник. А тебе когда надо? Грузчики? Пятнадцать? Ну да, цена нормальная… Ладно. Хорошо.
Он вернулся, сел рядом со мной.
— Валерия, мне завтра утром надо помочь Оксане шкаф перевезти. Ей новый привезли, старый нужно вынести. Грузчики пятнадцать тысяч просят, она говорит, дорого.
Пятнадцать тысяч. За какой-то шкаф. Ровно столько ушло на весь день рождения Егора. И ради этой суммы моему мужу предлагалось пропустить утренник собственного сына.
— Артём, — я сложила ладони на коленях, стараясь говорить спокойно. — Завтра утренник. В десять утра. Ты взял отгул. Егор месяц учит стихотворение. Месяц, Артём.
— Я успею. Выехать могу в восемь, к половине десятого буду уже в садике.
— Ты всегда обещаешь успеть. «Вернусь к девяти», «буду к двум», «успею к десяти». И каждый раз всё заканчивается одинаково. В первый день сада ты приехал в девять вечера. На день рождения исчез на два часа. За четыре года было сорок три таких поездки, Артём. Ни одна из них не заняла «пять минут».
Он провёл пальцами по переносице.
— Валерия, ну это шкаф. Он тяжёлый. Она одна его не вынесет.
— А ты сам справляешься? С тем, что дома есть двое людей, которые тебя ждут?
Ответа не последовало.
— Если завтра ты не появишься на утреннике, — произнесла я ровно, не повышая голоса, — я сделаю так, что этот шкаф ты будешь помнить очень долго. Не Оксана. Именно ты.
— И что ты сделаешь? Ну что?
Я промолчала. Просто поднялась и ушла в спальню.
Утром он уехал в половине восьмого. Перед выходом наклонился к спящему Егору, поцеловал его в лоб и прошептал:
— Я буду к половине десятого.
В девять тридцать я позвонила ему. Длинные гудки. Набрала ещё раз — снова гудки. В девять сорок пять пришло сообщение: «Шкаф застрял в проёме. Пилим. Ещё 20 мин.»
Пилим. Шкаф. Пилим.
До утренника оставалось пятнадцать минут. Егор стоял у двери в своём костюме, с аккуратно зачёсанными набок волосами, и смотрел на меня снизу вверх.
— Мам, а папа?
— Папа задерживается. Пойдём, сынок.
Мы шли по мартовской слякоти, и Егор так крепко сжимал мою руку, что у него побелели пальцы. Маленькие, горячие пальцы, вцепившиеся в мою ладонь.
На сцене он читал стих один. Все двенадцать строк — про весну, ручьи и звонкую капель. Ни разу не сбился. Стоял прямо, подтяжки поблёскивали под лампами. Я снимала его на телефон, но экран расплывался перед глазами, потому что их щипало.
Когда Егор поклонился, рядом со мной пустовало пластиковое кресло. На нём должна была лежать куртка Артёма. Но её там не было.
Артём приехал только к двенадцати. Прямо к садику. С виноватым выражением лица и коробкой конфет в руках.
— Валерия, шкаф правда заклинило. Я не мог всё бросить посреди дела.
— Мог, — сказала я. — Мог вызвать грузчиков за те самые пятнадцать тысяч. Мог ещё вчера вечером сказать «нет». Мог утром позвонить Оксане и сказать: «У моего сына утренник, найди другого».