Оксана моргнула, будто не расслышала.
— Что именно?
— Мама. Тетяна Ивановна. Я признался ей ещё в июне. Она сама сказала, что поможет. Попросила только, чтобы я тебе не говорил, пока не найду новое место. Зачем, мол, тебя зря нервировать. Я пообещал вернуть всё, как только устроюсь. Я правда ищу, Оксан. Честно.
Она вдруг коротко рассмеялась — сухо, безрадостно, одним выдохом. Смех вышел таким, будто её толкнули в грудь.
— Тетяна Ивановна в курсе уже одиннадцать месяцев?
— Она просто поддержала…
— А я, значит, одиннадцать месяцев жила в неведении?
— Оксан, ну попробуй понять…
— Сколько?
Он замолчал, будто надеялся, что тишина спасёт.
— Сколько она тебе перевела, Олег?
— Примерно… ну… около шестисот. Шестьсот двадцать, если считать февраль.
Оксана резко поднялась. Подошла к мойке, открыла кран, потом тут же перекрыла воду. Снова повернула ручку. Её пальцы действовали сами по себе — нужно было чем-то занять руки, иначе она швырнула бы в стену первую попавшуюся чашку.
— У неё пенсия семнадцать тысяч гривен, — тихо сказала она, глядя в раковину.
— Она сняла с депозита. Там лежали деньги со страховки отца.
Страховка. Пять лет назад Олег-старший умер от инфаркта, не дожив до шестидесяти. Завод выплатил компенсацию, и Тетяна Ивановна берегла эти средства как неприкосновенный запас. Оксана хорошо помнила, как свекровь повторяла: «Это на крайний случай. Вдруг операция, вдруг что-то серьёзное». Чёрный день действительно пришёл. Только понадобилась «операция» не пожилой женщине, а её сорокалетнему сыну, который испугался признаться жене, что его уволили.
— Ты вообще осознаёшь, что натворил? — спросила Оксана.
— Я пытался найти работу. Было три собеседования. На одном почти договорились…
— Я не про это. Ты понимаешь, что сделал со своей матерью?
Он поднял глаза. И в этом взгляде она вдруг увидела не мужа, с которым прожила семнадцать лет, а растерянного подростка, ожидающего, что взрослые всё исправят за него.
Телефон зазвонил спустя сорок минут. На экране высветилось имя Тетяны Ивановны. К этому времени Олег сидел в прихожей на тумбочке для обуви, согнувшись и глядя в одну точку. Оксана ответила сама.
— Оксаночка, милая, — голос свекрови звучал приторно мягко, так бывало, когда ей было неловко. — Он тебе рассказал?
— Рассказал.
— Ты уж его не брани. Слышишь? Не надо. Он хороший, просто запутался. И ты не горячись. Мужчины — они ведь как большие дети. Им тяжело признаться, что что-то не вышло. Отец его таким же был. Помнишь, когда на заводе проблемы начались? Я тоже всё узнавала последней.
Оксана молчала. Она стояла в коридоре, смотрела на сутулую спину мужа. Голубая рубашка висела на нём мешком, словно чужая.
— Сколько вы ему перевели? — спросила она ровно.
— Да разве это важно, доченька? Семья же.
— Шестьсот двадцать тысяч гривен.
— Ну и что? Вернёт. Он же мужчина.
— Эти деньги вы держали на лечение. На всякий случай.
— Оксаночка, мне уже семьдесят третий год. Какая мне операция? Я своё прожила. А ему ещё работать и жить.
Свекровь помолчала, а потом тем же тягучим голосом добавила:
— Он, кстати, говорил, что ты на него давишь. Что тебе всё мало, что ты его постоянно упрекаешь. Я его успокаивала — мол, женщины такие, потерпи, всё образуется. Я ведь думала, ты знаешь, что он без работы. А выходит, он и тебе не признался.
Оксана сжала телефон так, что побелели пальцы.
— Что именно я не знала?
— Что он уже давно не работает. Я считала, что вы вместе это решили. А он, оказывается, и мне не всё правду говорил. Артист… Ты только не ругай его, ладно? Он переживает. Иногда звонит, плачет. Прямо как в школе, когда двойку получил и домой идти боялся.
Оксана слушала этот голос — знакомый до боли, голос всех матерей, которые в любом возрасте видят в сыне «моего мальчика». В этом «моём» исчезает всё остальное: жена, ребёнок, обязательства, возраст.
— Спасибо, что позвонили, Тетяна Ивановна.
— Ты пообещай, что не будешь…
— Доброй ночи.
Она отключилась и посмотрела на Олега.
— Значит, первым делом ты позвонил ей. Всё рассказал.
— Я… она просто спросила, как дела…
— И про меня успел сказать? Что я тебя «пилю»? Что мне мало?
Он побледнел.
— Я не так это сформулировал, я просто…
— Олег. Завтра Софии нужно объяснить, что папа уедет. Ты сам это сделаешь или мне говорить?
Он разрыдался. Не тихо и сдержанно, как в кино, а по-детски — с всхлипами, вытирая нос тыльной стороной ладони. И от этого зрелища Оксане стало физически тошно. Она ушла в спальню и закрыла дверь.
В субботу утром Олег уехал к матери. Софии Оксана сказала, что у бабушки поднялось давление и папа решил побыть с ней. Дочь посмотрела на неё внимательно и неожиданно серьёзно произнесла:
— Мам, я ещё в пятом классе поняла, что папа ездит к бабушке, когда вы ссоритесь. Это вообще нормально — когда взрослому мужчине всё время нужна мама?
Оксана не нашла слов. Просто крепко обняла дочь и отправила её на тренировку.
Когда квартира опустела, в тишине стало слишком громко. Оксана начала открывать шкафы и ящики, сама не понимая, что именно ищет. Перебирала документы, старые папки, коробки с проводами. В кладовке, за коробкой с новогодними игрушками, она нащупала большой плотный пакет и на мгновение замерла, прежде чем вытащить его на свет.