Тридцать четыре года я прожила в этой квартире. Тридцать четыре. И никогда не думала, что однажды родная дочь скажет мне: «Оксанка, ну ты уже старая. Зачем тебе трёшка? Переезжай на дачу, а квартиру отдай мне».
Я не расплакалась. Не стала повышать голос. Просто включила чайник и опустилась на стул — на то самое место, где сидела все эти годы, каждое утро и каждый вечер. Вот, значит, как всё оборачивается.
Меня зовут Оксанка. Мне шестьдесят четыре. Я одна в трёхкомнатной квартире на шестом этаже обычной девятиэтажки. Мой муж, Богдан, трудился на приборостроительном заводе, и жильё нам выделили от предприятия ещё в девяносто первом. Тогда это казалось настоящим подарком судьбы. Богдан кружил меня по пустым комнатам, смеялся, а я мерила шагами расстояние от окна до стены и не могла поверить, что теперь это наше.
Богдана не стало шесть лет назад. Сердце. Скорая приехала слишком поздно. С тех пор я здесь одна. Пенсия — двадцать четыре тысячи гривен, тридцать лет отработала оператором на почтовом узле. Руки до сих пор помнят тяжесть посылок, запах мешков, холод штемпелей. На жизнь хватает. Роскоши нет, но и нужды особой тоже. За коммуналку плачу исправно, на продукты остаётся, а раз в месяц позволяю себе творожный торт из кулинарии возле остановки.
Мы с Богданом вложили в эту квартиру всё, что имели. Он собственноручно клеил обои, менял проводку, мастерил полки в кладовке. Я подбирала линолеум, занавески, карнизы. Каждая мелочь куплена на честно заработанные деньги. Квартиру дали от завода, а дальше справлялись сами.
Просыпаюсь я в семь — привычка за долгие годы работы никуда не делась. Организм сам поднимает, даже если никуда не нужно спешить. Ставлю вариться кашу на воде, включаю радио.
Голос диктора разливается по комнатам, заполняет тишину, и становится не так одиноко. После завтрака прохожусь с тряпкой по мебели. В дальней комнате — стеллаж с книгами и старый диван, в средней — шкаф и кресло, в котором Богдан любил читать газеты. Я его так и не вынесла. Порой чудится, будто сейчас зашуршит бумага и раздастся: «Оксанка, чайник поставь».
Моя дочь, Зоряна, снимает двухкомнатную квартиру вместе с мужем Иваном и сыном Макаром. Макару девять. Иван — электрик на заводе, уже семнадцать лет на одном месте.
Он человек спокойный, немногословный. Зоряна — совсем другая: быстрая, порывистая, ей всегда всего мало и нужно немедленно. Работает старшим кассиром в сетевом магазине, даже зимой ходит на каблуках и с яркой помадой.
Первый её звонок раздался в начале февраля.
— Оксанка, привет. Как ты?
— Нормально, Зоряна. Чай пью.
— Тебе там не страшно одной? В такой большой квартире?
Тогда я не насторожилась — решила, что просто волнуется.
Через несколько дней она позвонила снова. Расспрашивала о самочувствии, о давлении, удобно ли мне подниматься на шестой этаж. Я отвечала сдержанно, но внутри всё чаще мелькала мысль: к чему она клонит? Отгоняла её — неприятно подозревать собственного ребёнка.
В конце февраля Зоряна приехала с Макаром. Я искренне обрадовалась. Накрыла стол, достала из холодильника сырники, разогрела. Макар тут же убежал в дальнюю комнату — ту, что когда-то была детской Зоряны.
Мы остались на кухне. Зоряна помешивала чай и смотрела в окно. Потом, будто между прочим, сказала:
— Оксанка, я тут подумала. Ну правда, зачем тебе трёшка? Три комнаты, а живёшь ты в одной. Остальные пустуют.
— Они не пустые, Зоряна.
— Оксанка. Ты уже немолода. Не обижайся, но это так. Тебе шестьдесят четыре, ты одна. А у нас у Макара даже своей комнаты нет — он за шкафом спит, на раскладушке. Мы двадцать пять тысяч гривен в месяц за аренду отдаём. Каждый месяц.
Она говорила быстро, перескакивая с мысли на мысль, вставляя своё «ну» почти в каждую фразу. А у меня под рёбрами наливалась тяжесть, будто туда положили камень.
— Переезжай на дачу. Там домик, участок, свежий воздух. А квартиру нам отдай. Мы ремонт сделаем, Макару нормальную комнату устроим.
Я молчала. Смотрела на её яркий маникюр, на ложечку, звенящую о край чашки. И вспоминала, как эти же руки — маленькие, липкие от конфет — держались за мой палец по дороге в детский сад.
— Зоряна, — произнесла я наконец. — Мне нужно время подумать.
— Подумай, Оксанка. Только не тяни, ладно? Мы устали жить на съёмной.
Они уехали около семи. Макар обнял меня в прихожей, прижался щекой к кофте. Иван стоял у двери, опустив глаза. Пока Макар застёгивал куртку, зять тихо проговорил: «Оксанка, вы не спешите с решением». Значит, он в курсе. Понимает, что жена собирается отправить тёщу на дачу. Ему неловко, но перечить Зоряне он не станет. Семнадцать лет на заводе учат терпению.
После этого звонки посыпались регулярно — раз в два-три дня. Зоряна заходила к разговору с разных сторон, но смысл оставался прежним.
— Макару нужна своя комната. Он растёт, ему необходимо пространство.
— Мы тебе на даче всё обустроим. Иван забор починит, крышу поправит.
И всё чаще в её голосе проскальзывало напоминание, что мне и самой тяжело управляться с тремя комнатами.