Я искренне радовалась за неё. Когда на свет появился Макар, я примчалась первой: привезла пелёнки, детскую одежду и три упаковки подгузников. Мне казалось, что материнство нас сблизит, что с появлением внука мы станем почти подругами. Но всё вышло иначе. С каждым годом я ощущала, как в глазах Зоряны превращаюсь из живого человека в преграду. В преграду между ней и квадратными метрами.
Для моей дочери я перестала быть матерью — перед ней стояла лишь жилплощадь.
Наутро я набрала старую знакомую, которая когда-то помогала соседке с продажей жилья, и попросила телефон риелтора. Через пару дней ко мне приехала женщина по фамилии Алла, осмотрела трёхкомнатную квартиру, прикинула стоимость и озвучила сумму. По её словам, если сменить трёшку на добротную двушку поменьше, разница составит больше миллиона.
Я взяла паузу, но долго размышлять не пришлось. Два вечера подряд сидела на кухне, глядя на фотографию Богдана на стене, и мысленно с ним советовалась — так, как делала все последние шесть лет.
«Богдан, я не предаю нашу жизнь. Просто хочу тишины и покоя. Чтобы никто не отсчитывал мои годы и не примерялся к моей квартире. Пусть будет двушка — меньше, зато уютная: балкон выходит в тихий двор, лифт исправен, магазин через дорогу. А оставшиеся деньги положу на счёт. На всякий случай».
Есть в этом особое ощущение — принять решение и хранить его в тайне. Ходишь по комнатам, касаешься стен, проводишь ладонью по дверным ручкам и понимаешь: скоро всё это станет чужим. И всё же лёгкость уже поселилась внутри, оказавшись сильнее привычки. Я не за стены держалась — за воспоминания. А их можно унести с собой.
В начале апреля я подписала договор. Оценка, бумаги, оформление, ожидание регистрации — процесс растянулся почти на два месяца. И эти месяцы показались мне самыми странными за всю жизнь.
Я перебирала вещи, складывала посуду, сняла со стены фотографию Богдана и бережно спрятала её в коробку между полотенцами. Навещала риелтора, ставила подписи под документами. А Зоряна тем временем звонила, разговаривала как ни в чём не бывало, голос её звучал мягко и удовлетворённо. Она решила, что моё молчание означает согласие.
— Мам, мы тебе на даче всё приведём в порядок. Иван утеплит стены, купим новый обогреватель. Ты не волнуйся.
— Да, дочка. Я уже всё решила.
В её интонациях слышалась радость. Она была уверена, что трёшка достанется ей. А я обрела нечто иное — дороже любой недвижимости.
На переезд ушло три дня. Я нашла объявление, договорилась с водителем, загрузила мебель, коробки и тот самый книжный стеллаж. Двое грузчиков, парни лет двадцати пяти, работали быстро и почти без слов. Один уточнил, разобрать ли шкаф.
Я согласилась. Этот шкаф Богдан купил в девяносто пятом, отдав за него три зарплаты, и страшно гордился покупкой. Лакированный, с зеркалом на дверце. Когда его вынесли, на стене проявился светлый прямоугольник выцветших обоев. И вдруг я отчётливо поняла: квартира уже не моя. Всего один день — и родные стены превратились в безликое помещение с дырками от гвоздей.
Новая двушка оказалась уютной: две комнаты, кухня даже просторнее прежней, балкон выходит на юг, во дворе — детская площадка. Девятый этаж, лифт работает, подъезд чистый. Район ближе к центру, рядом рынок и остановка.
Когда внесли последнюю коробку, я заперла дверь, опустилась на табурет посреди кухни и впервые за два месяца глубоко выдохнула — так, что в висках зазвенело.
В первую ночь сон не пришёл. Я лежала на старом диване в непривычной темноте и прислушивалась к новым звукам. За стеной бубнил телевизор, с улицы доносился шум проезжающей машины. Тишина здесь была иной: не гнетущей, как в пустой трёшке, а просто нейтральной, живой.
Под утро я поднялась, сварила кашу, включила радио. И вдруг ясно почувствовала: здесь можно жить. Здесь никто не упрекнёт меня в том, что я занимаю лишнее пространство.
Тридцать четыре года прошли в тех комнатах. Теперь — другой адрес, другой вид из окна, другие стены.
И тогда я набрала Зоряну.
— Нам нужно поговорить.
— Ну что, мам? Ты решила?
— Да. Я продала квартиру.
— В каком смысле — продала?
— В самом прямом. Трёшку продала. Купила двушку в хорошем районе, поменьше. А разницу положила на свой счёт.
— Ты… что?
— Ты просила отдать квартиру. Я её отдала. Риелтору. Всё оформлено официально.
— Что ты наделала? Это же МОЯ квартира! Мам, это наша квартира!
— Нет, Зоряна. Она была моей. Оформлена на меня. Мы с Богданом прожили в ней тридцать четыре года. Я оплачивала коммунальные услуги, делала ремонт уже после того, как ты вышла замуж и уехала. Это моя квартира.
— Но я же… Мам, я же просила!
— Ты не просила. Ты требовала. Ты сказала, что мне осталось недолго. Предложила перебраться на дачу, где зимой жить невозможно, и прекрасно это понимала. В шестьдесят четыре года — и всё равно предложила.