– Ты же сама жаловалась, что тебе тяжело убирать три комнаты. Так и не мучайся — перебирайся.
Я действительно однажды обмолвилась про уборку. Сказала мимоходом, когда после трёх часов мытья полов разнылись колени. Зоряна запомнила это и припомнила при первом удобном случае.
Потом она пошла дальше. В субботу утром позвонила и выдала речь, явно заранее продуманную.
– Оксанка, мы с Иваном всё подсчитали. Если бы не платили за съём, за пять лет смогли бы собрать на первый взнос. А так каждый месяц деньги улетают в никуда. Ты же понимаешь?
– Понимаю.
– Раз понимаешь, Оксанка, помоги нам. У тебя есть возможность. Одно решение — и всем станет легче.
Голос у неё звучал спокойно и рассудительно, будто она объясняла простую задачу из учебника. Словно всё очевидно, а я лишь упрямая мать, не желающая признавать очевидное.
Я положила телефон на стол и ушла в дальнюю комнату. Опустилась в Богданово кресло. Газет в кармане подлокотника давно не было, кожзаменитель растрескался, но само кресло держалось крепко. Минут двадцать сидела, разглядывая корешки книг на полке. Технический справочник Богдан, детская энциклопедия, подаренная Зоряна на десятилетие. Двадцать восемь лет прошло. Тогда она радовалась каждой странице, а теперь подсчитывает мои квадратные метры.
Ночью сон не пришёл. Я бродила по коридору: из спальни на кухню, потом в комнату с книгами, оттуда — в бывшую детскую Зоряна. На кухне в углу треснула плитка, стены местами пожелтели. Квартира постарела вместе со мной, но это наш с Богдан дом, здесь каждый угол знаком до мелочей.
Вот его стол, за которым он по вечерам паял свои платы. А вот фотография на стене: мы вдвоём у подъезда, девяносто второй год. Богдан в клетчатой рубашке, я с короткой стрижкой, оба улыбаемся так, будто нам вручили не просто жильё, а целую вселенную.
Тридцать четыре года я собирала этот мир — по гривне, по дню, по выходному без передышки.
В середине марта я отправилась на дачу. Сначала автобус до посёлка, затем два километра пешком по размокшей дороге. Снег ещё лежал островками, деревья стояли голые, под сапогами чавкала грязь. Дом с осени никто не открывал.
Я отперла дверь и вошла. Одна комната, кровать, стол. Сырость так въелась в стены, что обои вздулись пузырями. Старый масляный обогреватель — единственный на весь дом. Зимой он такую комнату не прогреет. Магазин — в трёх километрах по той же колее, остановка — в полутора в другую сторону.
Я стояла посреди комнаты минут десять. Представляла ноябрь, декабрь, январь. Стёкла, покрытые конденсатом, сугробы по колено, вокруг ни души. И я — в своём возрасте, с коленями, которые начинают ныть после нескольких часов на ногах.
По дороге назад заглянула к соседке по участку, Валентина. Ей семьдесят один, живёт в посёлке круглый год, но у неё кирпичный дом с газовым котлом. Я невзначай спросила, можно ли пережить зиму в летнем щитовом домике.
Валентина посмотрела на меня так, будто я сказала что-то нелепое.
– Оксанка, ты серьёзно? Там щели в стенах, один обогреватель. У меня вода в ведре за ночь льдом берётся, а у тебя и подавно. Я к тебе летом захожу — и то в кофте мёрзну. Кто тебя туда отправляет?
Я ничего объяснять не стала. Попрощалась и уехала домой.
Зоряна прекрасно знала, что дача для зимы не годится. Каждое лето приезжала туда с Макаром на выходные, видела состояние домика. И всё равно предложила. Ей нужна была квартира — не я.
В конце марта Зоряна снова позвонила. И на этот раз не сдержалась.
– Оксанка, сколько можно тянуть? Я по-хорошему прошу. Мы устали снимать. Зарабатываем нормально, а четверть дохода отдаём за аренду. Это же ненормально. У тебя трёшка простаивает, а мы каждый месяц выбрасываем деньги.
– Зоряна, квартира не простаивает. Я в ней живу.
– Ну живёшь — и что? Оксанка, тебе сколько осталось? Ты что, собираешься до ста лет одна по трём комнатам ходить?
Эта фраза — «сколько осталось» — будто иглой прошила. Она не кричала, говорила ровно, почти буднично. Просто констатировала: мол, тебе недолго, зачем тебе столько пространства, уступи.
Я нажала кнопку отбоя. Прислонилась к холодильнику, всё ещё сжимая телефон, и чувствовала, как стучит сердце. Не от обиды — от внезапной ясности. Когда перестаёшь себя обманывать, всё становится одновременно простым и пугающим.
Тридцать восемь лет я растила эту девочку: варила каши, водила в детский сад, сидела над уроками, шила костюм снежинки к утреннику. В двадцать семь Зоряна вышла замуж за Ивана и уехала, сама выписалась из квартиры.
Прописалась у Ивана, у его родителей. Год они прожили со свекровью, не ужились, перебрались на съёмное жильё. Но регистрация осталась там. Тогда Зоряна ещё не считала мои метры своими.
Я радовалась за неё.