Квартиру Оксанка ждала семь долгих лет.
Семь лет — это два техникума (первый она так и не закончила, второй всё же осилила), четыре съёмные комнаты, три места работы и одна попытка уехать в Бердянск, оборвавшаяся на автовокзале в Харькове — просто потому, что закончились деньги.
А потом появился сертификат. Настоящий, с печатью и суммой, от которой у неё потемнело в глазах. Оксанка сидела в кабинете администрации, раз за разом перечитывала документ и не понимала, почему строчки расплываются. Сотрудница — измученная женщина лет пятидесяти — молча подвинула к ней стакан воды и негромко произнесла:
— Вы сначала подпись поставьте. Поплакать успеете дома.
Оксанка не заплакала. Она вообще разучилась это делать ещё в тринадцать — в интернате слёзы не приносили ничего хорошего. Но пальцы предательски дрожали — это было заметно.
Однокомнатную квартиру она подобрала за месяц. Тридцать один квадратный метр в панельном доме на окраине — вид на парковку и продуктовый киоск. Зато своё. По всем документам. В Росреестре значилось её имя: Оксанка, единственный собственник. Отца она никогда не знала — отчество досталось от деда, маминого отца. Андрей. Три слога в паспорте — всё, что осталось от семьи.
***
Первый месяц Оксанка просто бродила по квартире, касаясь ладонями стен, будто проверяла — не исчезнут ли. Потом купила недорогие занавески с подсолнухами, повесила их на кухне и так обрадовалась, что решилась позвонить единственному человеку, кому могла. Жанне, соседке сверху.
Жанна жила двумя этажами выше — полная, громкая, на пенсии. В день переезда она принесла кастрюлю борща и сразу предупредила:
— Замки закрывай оба. Район не подарок. Хотя народ в целом нормальный. Я тут двадцать лет живу — ни разу не обнесли. Один раз в аптеке обсчитали, но это совсем другое.
Оксанка борщ съела до последней ложки, кастрюлю отмыла и вернула. С тех пор они сблизились. Жанна называла её «ребёнком» и то и дело протягивала через порог пирожки. Оксанка не возражала — просто потому, что раньше ей никто пирожков не предлагал.
***
Лариса объявилась в марте.
Оксанка открыла дверь и увидела на площадке женщину среднего роста — в пальто не по погоде, с объёмной сумкой и глазами, которые будто улыбались отдельно от серьёзного, даже торжественного лица.
— Оксанка?
Та невольно переступила с ноги на ногу и крепче взялась за ручку двери — старая интернатская привычка: на любой стук реагировать так, чтобы успеть захлопнуть.
— Мы не знакомы.
— Конечно, не знакомы, откуда тебе, — женщина всхлипнула, но глаза остались сухими. — Я Лариса. Лариса. Я сестра твоей мамы. Я столько лет тебя искала, Оксанка.
— У меня нет родных, — спокойно ответила она. — Вы ошиблись.
— Не говори так! — Лариса торопливо раскрыла сумку. — Вот, посмотри. Это Надя, твоя мама. А рядом — я. Нам здесь по двадцать. Разве не видно, что мы похожи?
На фотографии две девушки стояли у какого-то забора. Одна — светловолосая с косой, другая — темнее, с короткой стрижкой. Если не считать типичной моды девяностых, сходства почти не было.
— Откуда у вас мой адрес? — спросила Оксанка.
Лариса замялась всего на мгновение. Но взгляд у Оксанки был тренированный — паузу она уловила сразу.
— Через социальные службы, — быстро нашлась Лариса. — Я же родственница. Мне подсказали.
Оксанка знала, как устроена эта система. Адреса там не раздают каждому встречному. Но дверь пока не закрыла. Лишь сказала:
— Оставьте номер. Я проверю.
— Что именно ты собираешься проверять, Оксанка?
— Всё.
Лариса продиктовала цифры. Оксанка записала их прямо на ладони — ручки рядом не оказалось. Свой контакт она не дала.
***
На следующий день Оксанка позвонила в администрацию, где оформляла сертификат, и уточнила, поступали ли запросы по её делу.
— Нет, — ответили ей. — Никаких обращений не было.
Она связалась и с опекой. Результат тот же — полная тишина.
Вечером заглянула Жанна — с пирожками с капустой и свежими новостями.
— К тебе тут женщина какая-то приходила. Я из окна заметила — у подъезда крутилась, в телефон смотрела. Потом ко мне позвонила и спросила, правда ли здесь живёт Оксанка.
— И что вы сказали?
— А я что, простушка? Ответила, что никакой Оксанки не знаю, живу одна. И чтоб от двери отошла — у меня овчарка.
— У вас же нет овчарки.
— Зато звучит внушительно.
Оксанка едва заметно улыбнулась — одними уголками губ. Жанна это уловила и буквально расцвела, словно получила награду.
***
Через три дня Лариса позвонила — уже на городской номер. Оксанка мысленно отметила: значит, нашли и его.
Голос в трубке был мягкий, обволакивающий — такими голосами обычно уговаривают не спешить с выводами и дать человеку шанс всё объяснить.