Голос звучал мягко, тягуче — именно такими интонациями в интернате сотрудницы благотворительных фондов сулили к Новому году чудеса, а в итоге привозили колготки да зубные щётки.
— Оксанка, ты проверила?
— Проверила. В службах о вас никто ничего не знает.
— Ах, ну это… я ведь по другим каналам искала. Через мамину одноклассницу, Таню. Она в собесе трудилась. Впрочем, не суть. Оксанка, давай увидимся. Я хочу рассказать тебе о маме. У меня кое-что из её вещей осталось.
Пальцы у Оксанки сами собой сжались вокруг трубки — так крепко, что побелели костяшки. Мамины вещи. О ней она практически ничего не знала. В личном деле — всего три строчки: Надя. Лишена родительских прав. Умерла. И точка.
— Где? — спросила она и сразу же прикусила губу: собственный голос показался чужим.
Они встретились в кафе на проспекте. Лариса пришла не одна — с мужчиной лет тридцати, рыхловатым, в спортивном костюме, с вялыми глазами. Руки у него, однако, не находили покоя: он вертел зажигалку, щёлкал крышкой, закрывал, снова открывал. Нервозность выдавала его с головой.
— Это Богдан, — представила Лариса. — Мой сын. Выходит, твой двоюродный брат.
Богдан кивнул и пробормотал что-то вместо приветствия. Зажигалка щёлкнула снова.
— Я не просила приводить кого-то ещё, — спокойно заметила Оксанка.
— Да что ты! Мы же семья! — Лариса рассмеялась так, словно услышала удачную шутку.
Полтора часа Лариса говорила о маме. О том, как они росли бок о бок, как Надя пела, как обожала ромашки, как неудачно вышла замуж, как постепенно всё пошло под откос и как в итоге потеряла дочь. Рассказ лился гладко, без пауз и запинок — и именно это настораживало сильнее всего. Когда вспоминают по-настоящему, сбиваются, перескакивают с одного на другое. А здесь будто заранее выученный текст.
Богдан всё это время молчал, жевал бургер и поглядывал на Оксанку оценивающе — так в магазине прикидывают, поместится ли диван в багажник. Зажигалку он убрал в карман, но ладонь то и дело скользила туда — проверить, на месте ли.
***
— Лариса, — Оксанка отложила вилку. — Что вам от меня нужно?
Та изобразила обиду.
— Оксанка! Я тебя разыскала! Я твоя семья! Мне от тебя ничего не требуется!
— Всем что-то требуется. Вы объявились через месяц после того, как я получила квартиру. Случайность?
Повисла пауза. Богдан перестал жевать. Лариса медленно расправила салфетку, будто от этого зависел исход разговора.
— Хорошо, — её голос стал жёстче, деловитей. — Скажу прямо. У нас сейчас непросто. Богдана сократили. Мы снимаем жильё, а хозяин выселяет — дом идёт под снос. Нам бы пожить у тебя. Ненадолго. Пока не подыщем вариант.
Оксанка залпом допила кофе, хотя он был обжигающе горячим. Нёбо свело — и это даже помогло: злость стала отчётливой. Дело было не в квартире. Просто на крошечную, глупую секунду — когда звучали истории про ромашки — она почти поверила.
— Нет, — произнесла она.
— Оксанка…
— Нет. И прописывать вас я не собираюсь. И ключей не дам. Если нужна поддержка — обращайтесь в соцзащиту.
Богдан хмыкнул.
— Вот это да, — усмехнулся он. — Государство жильё выделило, а родне и стакана воды жалко.
Оксанка поднялась и оставила на столе деньги за свой кофе.
— Я вам не родня.
***
Но этим всё не закончилось. В жизни редко бывает так, чтобы после твёрдого «нет» человек исчезал. Такое случается разве что в кино.
Через неделю в почтовом ящике она обнаружила записку. Крупный, неровный почерк: «Оксанка, я не обманываю. Позвони. Мама хотела бы, чтобы мы были вместе. Лариса». Внутри лежала старая чёрно-белая фотография: женщина с ребёнком на руках. На обороте — «Надя и Оксанка, 1998».
Она долго всматривалась в снимок, переворачивала его туда-сюда. Бумага и правда выглядела старой. А вот надпись на обороте — свежая. Чернила ещё не успели потускнеть.
Через пару дней снова раздался звонок — на городской. Это был Богдан.
— Слушай, сестрёнка. Мать расстроена, ревёт. Ты бы помягче. Мы ведь многого не просим. Поживём месяц-другой и съедем. Тебе что, жалко?
— Я тебе не сестрёнка. И больше не звони.
— Напрасно ты так. Мы можем и по-другому решить.
— Это угроза?
— Не-е-е, — протянул Богдан. — Предупреждаю просто.
Оксанка молча повесила трубку. Несколько секунд стояла неподвижно, затем подошла к двери и проверила замок — оба поворота были на месте.
***
Через четыре дня, вернувшись с работы, она заметила, что коврик у двери сдвинут. Замок выглядел целым, но на косяке появилась свежая царапина — тонкая, будто оставленная отвёрткой. Может, показалось. Может, соседские дети баловались. А может, и нет.
Оксанка вошла в квартиру, заперлась и впервые за все годы не смогла уснуть.