А Марина, получается, слабая — значит, вокруг неё надо бегать и спасать.
Спустя неделю Марина улетела в Одессу. В семейный чат она почти сразу начала кидать снимки: бассейн, бокал с коктейлем, загорелые ноги на фоне воды. В этом чате были мы трое и Надежда Ивановна. Свекровь щедро ставила сердечки, Дмитрий отправлял огоньки. Я не писала ничего.
На четвёртый день Марина прислала сообщение:
— Димочка, спасибо тебе! Ты самый лучший брат на свете!
Следом прилетели три фото заката. Надежда Ивановна тут же ответила:
— Какой же ты у меня внимательный, сынок.
Про меня — ни звука. Ни одного слова. Будто эти восемьдесят семь тысяч сами появились из воздуха.
В тот вечер я ела гречку с жареным луком. Открыла фотографию Марины у бассейна: свежая, довольная, в новом купальнике, с мохито в руке. Потом посмотрела на свою тарелку. На собственные руки тоже посмотрела — пальцы потрескались от складской пыли, а крем я брала самый дешёвый, какой только находила.
И тогда мысль ударила особенно ясно: ведь это не только его деньги. Это и мои тоже.
Дмитрий получал шестьдесят пять тысяч. На наш дом, на продукты, на какие-то общие расходы он отдавал, если повезёт, десять. Остальное — около пятидесяти пяти — уходило Марине. Моя зарплата целиком растворялась в ипотеке и быте. Его доход — в сестре. И так продолжалось уже два года.
Тут во мне что-то надломилось. Не в семейном чате. Дома.
Через два дня после возвращения Марина зашла к нам «просто на чай». Загорелая, в новом платье, с видом человека, который прекрасно отдохнул.
— Ирин, у нас есть что-нибудь к чаю? — спросил Дмитрий.
Я стояла возле плиты. Перевела взгляд на Марину. На её свежие серьги. На аккуратный маникюр, который стоил дороже, чем моя еда на неделю.
— Нет, — спокойно ответила я. — Ничего к чаю нет. Пусть брат ведёт тебя в ресторан. На такие вещи у него деньги почему-то всегда находятся.
Марина приоткрыла рот, но сразу не сказала ни слова. Потом растерянно посмотрела на Дмитрия.
— Дим, это что сейчас было?
— Ирина, хватит, — процедил он, сжав челюсти.
— Я как раз не начинала, — ответила я. — Я шесть лет молчала. Начал ты, когда решил, что моя зарплата должна закрывать ипотеку, а твоя — содержать сестру.
Марина ушла минут через пять. Дверью не хлопнула, просто вышла тихо, с поджатыми губами. Дмитрий до утра со мной не разговаривал. А утром выдал:
— Ты унизила единственного по-настоящему близкого мне человека.
Единственного.
Я стояла перед ним — жена, человек, с которым он прожил девять лет, — и вдруг оказалась не близкой. Не той, кого он выбрал. Не важной. Просто удобной женщиной, которая платит за квартиру.
Вечером я достала блокнот и снова всё пересчитала. За два с половиной года набегало уже четыреста двенадцать тысяч гривен. И это были только переводы, которые я видела. Что он отдавал наличными, мне никто не показывал.
День рождения Дмитрия был пятого марта. Ему исполнялось сорок шесть. Я заказала торт за три тысячи двести, приготовила стол на восемь человек: оливье, курицу в духовке, селёдку под шубой, пирожки с капустой. Семь часов провела на кухне почти без перерыва.
Подарок тоже купила заранее — хорошие часы за двенадцать тысяч. Откладывала по тысяче каждый месяц из тех самых четырнадцати, которые оставались у меня после ипотеки. Всё накрывала сама, потому что Дмитрий, конечно, «не успевал»: ездил к Марине за какими-то документами.
Пришли его друзья, сосед Сергей с женой Ольгой, Надежда Ивановна. И Марина тоже пришла.
Она вручила Дмитрию чехол для телефона. Потом я нашла такой в интернете — восемьсот гривен. Зато тост произнесла с чувством.
Марина поднялась, взяла бокал. Глаза у неё блестели.
— Димочка, ты единственный мужчина в нашей семье. Ты мне и брат, и почти отец. Спасибо, что никогда меня не оставлял. Спасибо, что поддерживал, когда больше никто не помогал.
Надежда Ивановна умилённо закивала. Сергей неловко кашлянул. Ольга посмотрела в мою сторону.
А я сидела и считала. Восемьсот гривен — её подарок. Двенадцать тысяч — мой. Тридцать восемь тысяч — моя ежемесячная ипотека. И ни одного слова благодарности мне. Ни в тосте, ни после.
И тут Марина добавила:
— Ты один всегда помогаешь. Остальным, по большому счёту, всё равно.
Остальным. То есть мне.
Я медленно поставила бокал на стол.
— Марина, — сказала я ровно, — а ты в курсе, что за шесть лет Дмитрий ни разу не закрыл ипотеку полностью сам? Плачу я. Каждый месяц. Тридцать восемь тысяч из своих пятидесяти двух.