Даже занятия по маникюру — те самые, которые Марина бросила, так и не дойдя до конца.
Внизу таблицы вышла сумма: один миллион четыреста двенадцать тысяч рублей. Отдельной строкой — автомобиль, ещё миллион двести. Общий итог: два миллиона шестьсот двенадцать тысяч.
Я сохранила снимок экрана, зашла в наш семейный чат — в тот самый, куда Марина когда-то выкладывала снимки из Сочи, а свекровь щедро отправляла сердечки под каждой фотографией.
Прикрепила скрин и набрала:
«Вот во сколько обошлась Марина за шесть лет: два миллиона шестьсот двенадцать тысяч. Всё это время ипотеку тянула я одна. В отпуск я не ездила три года. И отдельно уточняю: кредит на машину Дмитрий взял без моего согласия. Выплачивать по двадцать восемь тысяч в месяц я не собираюсь. Что делать дальше — решайте сами».
Дмитрий увидел сообщение, не выходя из комнаты. Я услышала короткий звук уведомления. Он опустил взгляд на телефон, потом перевёл его на меня.
— Ты правда отправила это в общий чат?
— Правда.
— Моей матери? Марине?
— Всем, кто там есть.
Он застыл в проёме двери. Пальцы на руках сначала сжались, потом медленно расслабились. Он провёл ладонью по затылку — и, как оказалось, сделал это при мне в последний раз.
— Ты хоть понимаешь, что натворила?
— Я просто показала суммы, — сказала я. — Никаких оскорблений. Никаких эмоций. Только арифметика.
— Это не арифметика, Ирина. Это предательство.
Я сняла очки и посмотрела на него уже без них. В дверях стояла размытая фигура мужчины, которому я отдала девять лет жизни и два миллиона семьсот тысяч рублей ипотечных платежей.
— Предательство — это оформить кредит на миллион двести и не сказать об этом жене, — ответила я.
Он ничего не сказал. Развернулся и ушёл в спальню. Минут через двадцать вернулся с дорожной сумкой в руке — синей, той самой, с которой обычно ездил на рыбалку.
— Поживу у Марины, — бросил он. — Пока ты не придёшь в себя.
— На её машине поедешь?
Ответа не последовало. Хлопнула входная дверь. Потом со двора донёсся звук мотора — того самого подарка за миллион двести. Машина выехала и скрылась.
В квартире стало непривычно тихо. Я вернулась на кухню и села за стол. Чайник уже остыл. Передо мной лежал раскрытый блокнот, последняя страница которого заканчивалась итоговой цифрой: два миллиона шестьсот двенадцать тысяч. Цифры не умеют притворяться. Они не лгут — это я знала лучше многих.
В чате никто не писал. Марина сообщение прочитала, но промолчала. Свекровь тоже увидела — и тоже не ответила. Только две синие отметки напротив отправленного скрина.
Я захлопнула блокнот, убрала его в ящик. Потом заварила себе новый чай и выпила его в одиночестве. Впервые за шесть лет мне не нужно было объяснять кому-то, почему я купила именно эти чайные пакетики и сколько они стоили.
Минуло три недели. Дмитрий теперь живёт у Марины. Звонит по воскресеньям, один раз в неделю. Каждый разговор начинается и заканчивается одинаково: «Тебе надо подумать над своим поведением». Я слушаю несколько секунд, ничего не отвечаю и просто сбрасываю.
Марина прислала голосовое сообщение на третий день. Я включила его один раз. «Ты развалила семью из-за каких-то денег. Дима столько для тебя делал, а ты выставила его перед матерью на посмешище». Переслушивать не стала. Отвечать — тоже.
Свекровь позвонила спустя неделю.
— Ириночка, может, ты всё-таки удалишь то сообщение? — осторожно спросила она. — Его же люди видели.
— Какие люди, Надежда Ивановна? — уточнила я. — В чате всего трое.
Она помолчала.
— Ну… всё равно как-то нехорошо.
Сообщение я не удалила.
Ипотеку я продолжаю платить. Одна. Как и платила раньше. Тридцать восемь тысяч ежемесячно. Только теперь оставшиеся четырнадцать тысяч — мои. Полностью мои. И, как ни странно, это больше, чем оставалось, когда Дмитрий жил рядом.
Я по нему не тоскую. Наверное, должна была бы. Но нет. Я скучаю не по сегодняшнему Дмитрию, а по тому человеку, который девять лет назад на втором свидании починил мне полку в прихожей и сказал: «Теперь точно не упадёт, я отвечаю». Тогда он действительно отвечал за сказанное. Потом перестал. А я не поняла, в какой момент это произошло.
Блокнот всё ещё лежит в ящике. Иногда я достаю его и снова смотрю на записи. Не для того, чтобы продолжать считать. А чтобы не забыть. Шесть лет. Миллион четыреста тысяч на чужие просьбы и нужды. Три года без моря. И ни одного простого «спасибо».
Шесть лет я молчала и платила за двоих. Стоило один раз отправить сухие цифры в семейный чат — и я сразу стала той, кто «разрушил семью». Видимо, надо было молчать дальше. Или всё-таки два с половиной миллиона, потраченные на чужую сестру, — достаточный повод наконец заговорить?