Она резко подхватила ящик с рассадой, так неосторожно, что тонкие бледно-зелёные ростки жалобно согнулись и едва не переломились.
— Уходи, — негромко произнёс Артём.
Дверь за ними закрылась с глухим хлопком. И в тот же миг квартиру будто накрыло непривычной, почти звенящей тишиной. Она была такой чистой и лёгкой, что у меня на секунду даже заложило уши. Артём дважды провернул ключ в замке, постоял, упершись лбом в холодный металл двери, а потом выдохнул так тяжело, словно держал этот воздух в себе много лет.
Через минуту он подошёл ко мне и осторожно прижал к себе, уткнувшись лицом в мои волосы.
— Прости, Настя, — тихо сказал он. — Я обязан был поставить точку ещё тогда, пять лет назад. Больше они к тебе даже близко не подойдут. Даю слово.
И он действительно его сдержал.
С того сумасшедшего утра прошло уже шесть лет. Наш Кирилл скоро пойдёт в первый класс. Он растёт удивительно уравновешенным и вдумчивым мальчиком: с удовольствием помогает отцу собирать модели автомобилей, может долго рассматривать мелкие детали и больше всего любит наши спокойные вечера дома, когда мы все втроём рядом.
Дачу Артём, как и собирался, продал. Покупатель нашёлся быстро — не прошло и месяца. Ирина тогда устроила по телефону настоящий спектакль: рыдала, кричала, обвиняла нас в том, что мы отняли у её детей лето, отдых и свежий воздух. Артём выслушал первые несколько фраз, после чего молча внёс её номер в чёрный список.
Когда исчезли братские переводы и бесплатные поездки за город, Ирине пришлось резко вспомнить, что взрослые люди обычно сами отвечают за свою жизнь. Её «свободный график» риелтора закончился: она устроилась на постоянную работу в офис, потому что продлёнка, кружки и репетиторы для Даниила и Полины сами собой не оплачивались. Тамара Викторовна теперь существует только на свою небольшую пенсию. Общие знакомые иногда передают, что Ирина регулярно упрекает мать: мол, та даже новые кроссовки внукам купить не в состоянии.
Свекровь время от времени всё же набирает Артёма. Только голос у неё давно уже не властный и не приказной. Теперь она говорит мягко, жалобно, почти заискивающе. Спрашивает, как здоровье у Кирилла, осторожно заводит разговоры о том, что «родным людям нельзя отдаляться» и «семья должна держаться вместе». Артём отвечает без грубости, но очень ровно и холодно. А спустя пару минут неизменно говорит, что занят, и завершает разговор.
В гости мы их больше не зовём. На праздники тоже.
Деньги, вырученные за старую дачу, мы потратили с куда большей пользой. Сначала полностью сделали Кириллу детскую — светлую, удобную, с нормальной мебелью и большим столом. Оставшуюся сумму вложили в покупку маленького, но очень уютного таунхауса в закрытом посёлке. Туда мы ездим только своей семьёй.
Там нет бесконечных грядок с помидорами. Нет продавленных диванов, пахнущих сыростью. Нет чужих детей, за которых почему-то должна отвечать я.
Иногда я стою на нашей кухне, наливаю себе кофе, чувствую его тёплый горьковатый аромат и вдруг вспоминаю тот день: прихожую, крики, перекошенное лицо Тамары Викторовны и её ядовитые слова. И каждый раз вместо боли или злости внутри поднимается странное, глубокое спокойствие.
Потому что порой, чтобы уберечь свою семью, нужно просто запереть дверь перед теми, кто привык считать твоё время, силы, деньги и жизнь чем-то бесплатным и само собой разумеющимся.
Пусть они до сих пор называют нас бессердечными эгоистами.
Я называю это честной платой за наше счастье.