— Я вообще с кем сейчас говорю?! — Дмитрий повысил голос; в нем прорезалась неприятная, почти визгливая злость. Это молчание выводило его из равновесия сильнее любых криков. Когда Марина срывалась и начинала ругаться, он хотя бы понимал правила: привычная партия, где он давил ее словами, напускной логикой и чувством вины, а потом неизменно объявлял себя победителем. Но теперь она словно вычеркнула его из пространства кухни. Будто его здесь не было.
Разобравшись с крупами и прочей бакалеей, Марина резко открыла холодильник. С полки исчез сыр, следом — десяток яиц, кусок вареной колбасы, банка сметаны. Все это без лишних движений отправилось в ту же хозяйственную сумку. Холодильник сразу сделался жалким и пустым: мутная лампочка освещала белые пластиковые стенки, на которых теперь сиротливо оставались только банка с подсохшей горчицей да начатая бутылка кетчупа.
— Эй! — Дмитрий дернулся вперед и попытался перехватить ее руку, когда она потянулась за пакетом молока. — А ну поставь обратно! Это, между прочим, мой кальций! Ты не можешь лишать меня основных продуктов! Это уже кража! Я тоже, между прочим, участвовал в семейном бюджете… когда-то!
Марина хлопнула дверцей холодильника прямо у него перед лицом. Дмитрий отпрянул, едва успев убрать пальцы.
— Участвовал? — впервые за все это время сказала она. Голос у нее был ровный, сухой, будто по нему прошлись наждаком. — Ты три года ешь за троих и рассуждаешь о прекрасном. Основные продукты? Не смеши. Это слишком приземленно для тебя. Ты ведь у нас высший сорт. А высший сорт молоко по скидке не пьет.
Она подхватила тяжелую сумку, вынесла ее в прихожую, запихнула в шкаф и щелчком ключа закрыла дверцу гардеробной на встроенный замок. Ключ Марина спокойно сунула в карман домашних брюк.
— Ты ненормальная… — выдавил Дмитрий, глядя на происходящее круглыми глазами. — Ты правда ненормальная. Прятать еду от собственного мужа? Ни одна женщина до такого не опустится! Это уже дно, Марина!
Она снова вернулась на кухню. Из морозильника достала небольшой сверток, спрятанный за формой со льдом. Внутри лежал единственный свиной эскалоп. Конечно, не элитная мраморная говядина, но вполне достойный кусок мяса с тонкой жировой прослойкой. Марина купила его два дня назад для себя — хотела в выходной устроить маленькую радость, только времени все никак не находилось.
Щелкнула пьезозажигалка. Сковорода тяжело легла на конфорку. Масло почти сразу зашипело, а спустя минуту по кухне разлился густой, дурманящий запах жареного мяса. Аромат был таким плотным, настоящим и живым, что мгновенно перебил даже неприятную вонь из раковины.
Дмитрий стоял у окна и с демонстративным видом смотрел в темный двор, но нос сам предательски уловил запах. В животе у него громко и унизительно заурчало. Он сглотнул тягучую слюну. Гордость еще пыталась держать оборону, но первобытный голод, подогретый чесноком, перцем и шипящим мясным соком, быстро брал верх.
— Ну вот, — пробормотал он, не поворачиваясь, хотя тон уже заметно смягчился. — Когда хочешь — можешь. Давно бы так. Я же сказал, что мне нужно мясо. Ладно, забудем эту твою истерику с сумками. Клади. Только не пересуши, я люблю медиум-рэ.
Он неторопливо подошел к столу, отодвинул стул и сел, словно ожидал обслуживания в ресторане. В его голове картина снова сложилась привычным образом: жена взбрыкнула, выпустила пар, потом поняла, что перегнула палку перед кормильцем — пусть пока и будущим, — и решила загладить вину нормальным ужином. Дмитрий даже взял вилку и несколько раз постучал ею по столешнице, нетерпеливо подгоняя.
Марина перевернула эскалоп. Корочка получилась ровная, золотисто-коричневая, почти идеальная. Она перекрыла газ, взяла тарелку, переложила на нее шипящий кусок мяса и отрезала ломоть черного хлеба.
Потом села за стол. Напротив Дмитрия. И придвинула тарелку к себе.
Дмитрий застыл с вилкой в поднятой руке. Брови его полезли вверх и собрались складками на лбу.
— Марина, ты тарелки перепутала? — нервно усмехнулся он. — А моя где?
Марина отрезала небольшой кусочек, наколола его на вилку, подула и положила в рот. Жевала она медленно, не отводя взгляда от мужа.
— Твоей тарелки нет, — ровно ответила она, проглотив. — Это свинина, Дмитрий. Самая обычная свинина из супермаркета за углом. Она не дотягивает до твоего изысканного вкуса. Ты же сам сказал: «Я не козел, чтобы есть что попало». А я женщина простая. Мне и такое подойдет.
Лицо Дмитрия стало быстро багроветь. Он неотрывно смотрел, как Марина отрезает второй кусок, как прозрачный мясной сок растекается по тарелке, как она макает в него хлеб.
— Ты… ты сейчас ешь мясо прямо у меня перед носом? — голос у него дрожал от злобы и унижения. — Одна? А я должен сидеть и смотреть?
— Можешь не смотреть, — Марина равнодушно пожала плечами. — Можешь выйти. Или воды из-под крана попить. Она пока бесплатная.
— Ты издеваешься?! — взревел Дмитрий и так ударил кулаком по столу, что солонка подпрыгнула. — Я голодный! Я мужчина! Мне нужно мясо! Дай сюда!
Он резко потянулся через стол, стараясь схватить тарелку. Пальцы уже почти зацепили край, но Марина отреагировала мгновенно. Она с силой воткнула вилку в столешницу буквально в миллиметре от его руки. Металл ударил по дереву сухо и страшно.
— Не трогай, — прошипела она. В ее глазах стояла такая ледяная ненависть, что Дмитрий отдернул руку, будто коснулся огня. — Хочешь есть — продай телефон. Продай свои коллекционные машинки. Иди мыть полы в подъезде. Но к моей еде ты больше не прикоснешься. Никогда.
Дмитрий откинулся на спинку стула и тяжело задышал. Он смотрел на жену так, словно видел ее впервые. Это была не та Марина, которая ловила каждое его слово и привычно заглядывала ему в рот. Перед ним сидел противник. Холодный, расчетливый и, как ему казалось, беспощадный.
— Ах ты дрянь… — выдохнул он. — Мелочная, жадная дрянь. Куском мяса попрекаешь? Родного мужа? Да я…
— Да ты — ноль, — перебила Марина и продолжила есть. — Пустое место, Дмитрий. Даже паразитом тебя назвать сложно: паразиты хотя бы умеют приспосабливаться. А ты просто опухоль. И я начинаю операцию по удалению.
— Я сейчас матери позвоню! — снова завел он свою привычную пластинку, вскакивая со стула. Запах мяса добивал его, унижение жгло изнутри. — Я всем расскажу, что ты меня голодом моришь! Что ты абьюзер! За такое статья есть! Оставление в опасности!
— Звони, — спокойно кивнула Марина, доедая последний кусочек и тщательно собирая хлебом остатки жира с тарелки. — Только не забудь сказать маме, что суп ты вылил сам. И что за три года не принес в дом ни гривны. Посмотрим, кто тебя после этого пожалеет.
Дмитрий метался по кухне, как зверь в тесной клетке. Открывал пустые шкафчики, хлопал дверцами, заглядывал на полки в надежде найти хоть что-нибудь: сухарь, завалявшуюся конфету, забытую печеньку — любую мелочь, чтобы заглушить сосущую пустоту в желудке. Но везде была одна и та же чистая пустота. Вымытые полки, на которых не осталось ничего.
И тут его взгляд зацепился за мусорное ведро. Поверх пакета лежали остатки того самого супа — размокшая лапша и вареная морковь, которые он совсем недавно так эффектно вышвырнул. Желудок болезненно сжался. Дмитрий сглотнул, вдруг отчетливо понимая: гордость еще сопротивляется, но физиология уже шепчет ему вещи, от которых становится стыдно.
— Ненавижу тебя, — процедил он, глядя на Марину, которая невозмутимо мыла свою единственную тарелку. — Чтоб ты подавилась своим мясом. Ты мне за это ответишь. Когда я поднимусь, ты у меня на коленях ползать будешь!
— Поднимешься — позвони, — бросила она, вытирая руки полотенцем. — А сейчас выйди из кухни. Я закрываю дверь.
Дмитрий вылетел в коридор, задевая плечом углы. Его трясло. Голод перемешался с бессильной яростью, и от этой смеси он чувствовал себя загнанным животным. Ему нужно было ответить. Ударить Марину туда, где больнее всего. Сделать так, чтобы ей стало так же неприятно, как ему сейчас — от ее холодного спокойствия и от этого проклятого жареного мяса.
И тут он вспомнил.
Вспомнил про свою заветную бутылку, спрятанную в шкафу с инструментами, которую берег для торжественного празднования собственного «назначения».
— Ну держись, гадина, — прошептал Дмитрий, и губы его растянулись в злой, кривой улыбке. — Сейчас посмотрим, кто кого.
Он вернулся в комнату с видом человека, который наконец нашел свой главный козырь и собирается немедленно пустить его в ход.