В руках у него оказалась почти реликвия — тяжёлая пузатая бутылка французского коньяка. Тёмное стекло прятало внутри густой янтарный напиток многолетней выдержки. Полгода Дмитрий берег эту бутылку как сокровище: засунул её в ящик с инструментами, за ржавыми отвёртками и коробкой с саморезами, чтобы Марина, как он выражался, не осквернила её своим «мещанским» взглядом. Это был его неприкосновенный запас, символ будущего успеха, пропуск в мир «настоящих людей». Куплен он был, правда, с кредитной карты Марины — в тот самый месяц, когда она лежала с температурой и просила его сходить за лекарствами.
Он нарочито громко поставил бутылку на стол возле ноутбука — так, что стекло гулко ударилось о поверхность. Потом отправился на кухню за бокалом. В доме имелся только один более-менее приличный снифтер, и Дмитрий принёс его с видом человека, совершающего священный ритуал. Марина стояла у раковины, повернувшись к нему спиной, и даже не повела плечом. Это равнодушие било по нему сильнее любой ругани.
— Видишь? — выкрикнул Дмитрий, вытаскивая пробку и наливая коньяк. Тягучая янтарная струя плеснула на дно бокала, и по комнате сразу поплыл терпкий дорогой запах — дуб, ваниль, спиртовая мягкость выдержки. Этот аромат нелепо смешался с духом жареного мяса, старых обоев и тесной квартиры. — Это «Хеннесси». Тот самый, который ты, конечно, обозвала бы бессмысленной тратой. А для меня это не выпивка, Марина. Это глоток свободы. Ты можешь давиться своей свининой, а я буду пить то, что достойно богов. Я выше всей этой твоей бытовой трясины. Еду забрать у меня можешь, но уровень — никогда.
Он поднёс бокал к лицу, театрально прикрыл глаза и глубоко вдохнул, изображая утончённое наслаждение. Пустой желудок тут же болезненно сжался, требуя хоть какой-нибудь закуски, но Дмитрий упрямо подавил спазм. Сейчас, именно сейчас он должен был показать ей, кто здесь главный.
Марина неторопливо вытерла ладони кухонным полотенцем и обернулась. Её глаза сразу остановились на бутылке. Она узнала её. Полгода назад с карты пропали пятнадцать тысяч рублей. Тогда Дмитрий долго объяснял, что у банка якобы случился сбой в системе безопасности, деньги списали какие-то мошенники, а он, «как мужчина», обязательно во всём разберётся. Разбирался, видимо, до сих пор.
— Значит, вот где мои сапоги, — негромко сказала она, не сводя взгляда с бутылки. — И вот где мои недолеченные зубы.
Она сделала шаг к нему. В её походке не было ни истерики, ни суеты. Только холодная, пугающая решимость, от которой Дмитрий мгновенно насторожился. Он попытался прикрыть бокал ладонью, будто этим мог защитить своё сокровище, но опоздал.
— Не смей! — сорвался он на визг и отступил назад. — Это моё! Я сам выбирал купаж!
Марина не ответила. Одним коротким движением она оттолкнула его руку и схватила бутылку за горлышко. Дмитрий вцепился в неё с другой стороны. На несколько секунд они застыли, перетягивая тяжёлое холодное стекло, словно канат. Их лица оказались почти вплотную: его — перекошенное от злобы и паники, её — неподвижное, будто высеченное из камня, с потухшим, выцветшим взглядом.
— Отпусти! — прохрипел он. — Ты вообще не понимаешь, что держишь! Это коллекционная вещь! Это вложение!
— Вложение в канализацию, — сухо бросила Марина.
Она рванула бутылку на себя всей силой, которую копила три года — за унижения, за ложь, за вечные долги и за каждое «ты ничего не понимаешь». Дмитрий, ослабевший от голода и многолетней дружбы с диваном, не удержал хватку. Стекло выскользнуло из его влажных пальцев.
Марина резко развернулась и направилась в ванную. Дмитрий кинулся следом, спотыкаясь о провода, собственные тапки и остатки своего достоинства.
— Стой! Дура! Ты деньги выливаешь! Живые деньги! — завопил он и уже у двери санузла попытался схватить её за плечо.
Она сбросила его руку резким движением, больно толкнув локтем в грудь, и склонилась над унитазом. Бутылка перевернулась горлышком вниз. Густая маслянистая жидкость цвета тёмного золота с весёлым бульканьем полилась в белую фаянсовую бездну. Запах дорогого спирта и благородного дерева мгновенно заполнил маленькое помещение, смешавшись с резким ароматом хлорки.
— Не-е-ет! — взвыл Дмитрий, наблюдая, как его «статус» уходит туда, куда обычно уходило всё ненужное. Он рухнул на колени рядом с унитазом и даже протянул руки, словно мог поймать струю обратно. Но было уже поздно. Последние капли сорвались с горлышка и упали в воду, окрасив её мутным желтоватым пятном.
Марина нажала кнопку слива. Вода шумно закрутилась и унесла пятнадцать тысяч рублей в трубу.
— Ты вылил суп, потому что, по-твоему, в нём было мало мяса, — произнесла она, глядя на него сверху вниз, как на нашкодившего кота. — А я вылила твой коньяк, потому что для этой квартиры он слишком хорош. Равновесие восстановлено, Дмитрий. Мы в расчёте.
Он медленно поднялся с колен. Его трясло так, будто внутри него что-то лопнуло. Лицо пошло багровыми пятнами, губы мелко дрожали. В глазах уже не осталось прежнего самодовольства — только голая, чистая ненависть.
— Ты… ты всё уничтожила, — прошипел он, разбрызгивая слюну. — Всё, что в этом доме было святым! Я терпел твою убогость. Твою нищету. Твою серость. Я думал, что смогу поднять тебя до своего уровня. Но ты дно, Марина. Болото. Я здесь задыхаюсь!
Он вылетел в коридор и сорвал с вешалки куртку.
— Я ухожу! Слышишь? Ухожу! Моей ноги здесь больше не будет! Сгниёшь одна со своими кастрюлями! А я найду нормальную женщину. Ту, которая будет меня ценить. Которая поймёт, кто я на самом деле!
Он замолчал и стал ждать. Ждал привычной сцены: сейчас она бросится к нему, схватит за рукав, начнёт плакать, просить не уходить, обещать, что всё изменится. Так происходило всегда. Все три года. Стоило ему пригрозить уходом — Марина сдавалась, плакала и доставала деньги.
Но на этот раз она стояла в дверях ванной, скрестив руки на груди, и смотрела на него спокойно. Даже слишком спокойно. Ледяным, ровным взглядом.
— Счастливого пути, — сказала она без малейшей дрожи в голосе. — Ключи оставь на тумбочке.
Дмитрий застыл, успев просунуть только один рукав в куртку. Такой реплики в его спектакле не предусматривалось.
— Ты меня выгоняешь? — голос у него вдруг взлетел до тонкого фальцета. — Меня? Собственного мужа? На ночь глядя? Без копейки?
— У тебя же талант, Дмитрий. И два высших образования, — чуть заметно усмехнулась Марина. — Не пропадёшь. Вложи свою гениальность в ночлег.
— Да пошла ты! — заорал он, окончательно потеряв остатки человеческого вида.
Он схватил с полки связку ключей и со всей силы швырнул её на пол. Металл звонко ударился о плитку.
— Я уйду! И когда стану миллионером, ты локти себе искусаешь! Ты ещё будешь ползать за мной и умолять вернуться, но я даже не повернусь в твою сторону!
Дмитрий дёрнул входную дверь и распахнул её настежь. С лестничной клетки в квартиру потянуло холодом, сыростью и запахом чужого табака.
— И приставку свою забери, — неожиданно сказала Марина.
Она быстро прошла в комнату, выдернула из розетки провода, подхватила запылённую консоль вместе с джойстиками и вернулась в прихожую. Не говоря больше ни слова, она выкинула всё это в открытую дверь — прямо на грязный бетон подъезда. Пластик жалобно хрустнул при ударе.
— Ты ненормальная! — взвизгнул Дмитрий и бросился спасать своё единственное настоящее сокровище.
Он выскочил на площадку и прижал к груди коробку с проводами, будто раненого ребёнка.
Марина не стала дожидаться новой порции криков. Она шагнула вперёд, взялась за ручку и с силой захлопнула дверь прямо перед его лицом.
Металлический грохот прокатился по всему подъезду.
Снаружи сразу раздался глухой удар кулаком, потом отборная брань. Дмитрий кричал что-то про суд, раздел имущества и про то, какая она тварь. Марина спокойно повернула замок. Один оборот. Второй. Чёткий щелчок.
Голоса за дверью стали глухими, далёкими, будто доносились уже не из подъезда, а из какой-то другой жизни.
Она прислонилась лбом к холодному металлу. Сердце билось высоко, почти в горле, пальцы мелко подрагивали, но это был не страх. Совсем не страх. Это было чувство, похожее на освобождение.
Тишина в квартире перестала давить. Теперь она была прозрачной, чистой. В ней больше не слышалось ни его насмешек, ни требований, ни вечного недовольного сопения. И пахла эта тишина не дорогим коньяком, не вылитым супом и не скандалом. Она пахла будущим.
Марина отступила от двери, прошла на кухню и распахнула окно, чтобы выпустить наружу остатки перегара, злости и чужого присутствия. Холодный осенний воздух ворвался внутрь и приятно остудил разгорячённые щёки. Она посмотрела на пустую раковину, которую сама вымыла час назад. Раковина блестела. Ни объедков. Ни грязной посуды. Ни следов чужой лени.
— Завтра, — сказала она вслух, глядя в тёмные окна дома напротив. — Завтра я сварю себе кофе. Настоящий. И куплю те самые сапоги.
Она погасила свет на кухне и пошла спать — впервые за три года точно зная, что утром никто не потребует от неё отчёта за потраченные сто рублей.