Тарас поцеловал меня перед уходом так, что я растерялась: в этом поцелуе было непривычно много тепла. За годы брака я привыкла к другому ритуалу — лёгкий чмок в щёку, быстрый рывок к чемодану и стремительный бег вниз по лестнице, через ступеньки. А сегодня он не спешил. Обхватил меня двумя руками, крепко притянул к груди и будто задержался в этом объятии дольше обычного.
От него пахло его неизменным одеколоном — он пользовался им каждое утро, даже если впереди были выходные и никаких встреч.
— Всего два дня, — тихо напомнил он.
Я молча кивнула и машинально расправила ему ворот рубашки. К слову, рубашки он всегда гладил сам — с первого дня нашей совместной жизни. Раньше меня это задевало, казалось намёком на мою несостоятельность. Потом я смирилась, а со временем даже начала хвастаться перед соседками:
— Представляете, мой сам всё гладит.
Они ахали, завидовали. И правда, со стороны это выглядело трогательно.
Тарас относился к тем мужчинам, которые располагают к себе с первой минуты. Высокий, спортивный, с ранней сединой у висков — она не старила его, а придавала солидности. Улыбка у него была открытая, широкая, обезоруживающая. В юности я в шутку называла её «коммерческой», и мы оба смеялись над этим.
Я задержалась у окна и дождалась, когда внизу хлопнет дверца такси. Помахала рукой, хотя он уже не смотрел вверх.
После его ухода кухня показалась непривычно пустой и даже больше обычного. На столе стояла его чашка из свадебного сервиза. Когда-то их было шесть, а теперь уцелела одна. Я не раз собиралась выбросить её, но всякий раз откладывала — не поднималась рука.
Я сварила себе кофе в турке, достала творог и устроилась завтракать. За окном сентябрь медленно сдавал позиции октябрю: тополя пожелтели, но листья пока ещё держались на ветках.
Позже я вышла в магазин. Наш двор был старый, тихий, киевский. Две линии пятиэтажек, скрипучая детская площадка с проржавевшей горкой, лавочка у подъезда — всё привычное, обжитое.
Над входом в подъезд теперь мерцала новая камера наблюдения — белая, в аккуратном корпусе, похожая на маленькую птицу, присевшую под козырёк. Тетяна из домкома ещё в сентябре выбила средства на домофон с видеонаблюдением и с тех пор буквально светилась от гордости. Я тогда ворчала: к чему это, у нас двор спокойный, ничего сроду не происходило.
И правда — не происходило. До тех пор, пока Тетяна не решила продемонстрировать бдительность.
Мусор следовало вынести ещё накануне. Пакет, тяжёлый, с подтекающим на дне кефиром, сиротливо стоял у двери. Я сунула ноги в тапки, взяла его и вышла на лестничную площадку.
У мусоропровода меня перехватила Тетяна. Полная, громогласная, в неизменных розовых тапочках и халате с крупными маками, с химической завивкой, напоминающей барашковую шапку. Её голос свободно долетал до второго этажа. Жила она одна, но считала весь дом своей вотчиной — вне зависимости от желания соседей.
— Вера! — окликнула она. — Видела, какую систему нам поставили? Теперь я всё контролирую! Кто пришёл, кто ушёл, кто окурки бросает. Вчера Петрова из двенадцатой в час ночи явилась, представляешь?
Я кивала, выжидая момент, чтобы ускользнуть, но Тетяна не отпускала.
— Кстати, а твой Тарас сегодня зачем дважды приезжал?
Я даже не сразу поняла.
— Дважды?
— Ну да. Утром уехал, а минут через сорок снова появился. Я решила — забыл что-то. Потом вышел уже с синей спортивной сумкой. Сел не в такси, а в серую машину. Его там кто-то ждал. Я ещё подумала: может, на дачу к знакомым?
Она говорила легко, будто делилась пустяком. А у меня внутри будто что-то резко сжалось.
— Покажи запись, — попросила я.
Тетяна не удивилась. Повела меня к себе. В прихожей, на тумбочке, заваленной газетами и пультами от двух телевизоров, стоял небольшой монитор.
Изображение было мутным, зернистым. Но я узнала Тараса сразу — по походке, по тому, как он держал плечи, по характерному повороту головы. Он вошёл в подъезд спустя сорок минут после того, как я проводила его взглядом из окна. Именно в то время, когда я ушла в магазин.
Позже он вышел, держа в руке синюю спортивную сумку, которую я видела впервые. Подошёл к серой машине, сел — и та сразу тронулась.
Я попросила перемотать и просмотрела ещё раз. И ещё.
— Может, правда что-то забыл, — неуверенно произнесла Тетяна, и впервые в её голосе прозвучало сомнение.
— Возможно, — ответила я и вернулась к себе.
Я села на кухне и просидела так почти сорок минут, не меняя позы. Ладони лежали на столешнице, кофе давно остыл. За окном по карнизу расхаживали голуби и громко ворковали. Я поймала себя на мысли, что нужно позвонить заказчице — я обещала закончить шторы для спальни к пятнице. Потом вспомнила, что в доме заканчивается картошка. Потом решила, что Тарас, скорее всего, просто вернулся за забытыми документами.
Но синяя спортивная сумка.
Та самая, которой я прежде никогда не видела.
Ноутбук Тараса находился на полке в прихожей.