Ноутбук Тараса стоял на полке в прихожей. Тонкий, серебристый, почти невесомый. Пароль я помнила — когда‑то он сам продиктовал его мне, будто в этом жесте была высшая степень доверия. Я открыла крышку, ввела знакомую комбинацию цифр и букв, зашла в интернет.
История просмотров оказалась стерильной. Ни единой страницы, ни случайного запроса — пустота, как после генеральной уборки.
Обычные люди так не делают. Им всё равно, что там хранится: как испечь шарлотку, когда идёт электричка до пригорода, будет ли дождь завтра. Чистят следы только те, кому есть что заметать.
Я захлопнула крышку и долго смотрела на свои ладони. Кожа пересушена, на пальцах — крошечные уколы от иголки, порезы от ножниц. Руки человека, который работает.
Потом взяла телефон и открыла банковское приложение. Счёт у нас общий, к нему привязана и его карта. Коммунальные платежи всегда оплачивала я, код знала наизусть, заходила обычно раз в месяц — свет, вода, квартплата.
Переводы бросились в глаза сразу. Одинаковая сумма, каждые две недели, на один и тот же номер. Ровно половина того, что, по словам Тараса, он откладывал «на ремонт». Я листала операции всё ниже и ниже — платежи тянулись бесконечной лентой, уходили в прошлую зиму и ещё дальше.
Ремонт, к слову, мы так и не начали.
Я переписала номер на листок, закрыла приложение и вышла в коридор. Открыла шкаф. На верхней перекладине висела зима: мой пуховик, его куртка и старая дублёнка, которую он давно не надевал, но выбросить не решался.
Теперь мне уже было безразлично, как это выглядит. Я сняла дублёнку — тяжёлую, с густым мехом. Проверила внутренний карман — пусто. Боковые — тоже ничего. Остался нижний, у самого подола, куда обычно прячут перчатки.
Под шерстяной перчаткой лежал телефон.
Маленький, кнопочный, чёрный. Не смартфон — простая «звонилка», такие продают на рынках за копейки. Я нажала кнопку — экран загорелся, заряд наполовину. Значит, им пользуются. В списке контактов — один-единственный номер, замаскированный под какое‑то нейтральное слово.
Я сверила цифры. Совпадение было полным — именно туда уходили деньги.
И тут я уловила запах. Не его привычный одеколон. Что‑то приторное, густое, дешёвое — женские духи, въевшиеся в подкладку. Я поднесла воротник ближе. Сверху — аромат Тараса, знакомый до боли. Под ним — другой, чужой, словно второй слой обоев под первым.
Чужая женщина.
Ладони мгновенно вспотели. Я опустилась прямо на пол в прихожей, рядом с полкой для обуви — его зимние ботинки, мои валенки. И сидела так, крутя в пальцах этот маленький чёрный аппарат.
Можно было не звонить. Вернуть всё на место, задвинуть перчатку, повесить дублёнку обратно. Послезавтра Тарас вернулся бы, я встретила бы его ужином, и жизнь продолжалась бы по накатанной. Многие так и делают — закрывают глаза и живут дальше.
Но я нажала вызов.
Три гудка. Четыре. Пять.
— Алло? — голос был молодой, мягкий, с лёгкой настороженностью.
— Здравствуйте, — произнесла я. Горло будто пересохло, слова вышли хриплыми. — Меня зовут Оксана. Мой муж, Тарас Сергеевич Кравцов, уже давно переводит вам деньги. Я хочу понять — за что.
На том конце повисла пауза.
— Вы… его жена? — тихо спросила она.
— Да.
— Он сказал, что вы давно развелись. Что вы живёте во Львове. Что у вас всё хорошо, просто не получилось сохранить брак.
Во Львове жили родители Тараса. Он выбрал этот город так же аккуратно, как подбирал слова — без лишних деталей, без швов. Я закрыла глаза. Под веками запульсировали красные пятна.
— У нас ребёнок, — добавила она почти шёпотом. — Сын. Дмитро. Он только начал ходить.
Я подняла взгляд к потолку. Белый, с тонкой трещиной в углу — мы собирались её зашпаклевать ещё год назад. Как и начать ремонт. Как и многое другое, что откладывали «на потом».
— Значит, он обманул и вас, — сказала я ровно.
Собственный голос удивил меня — спокойный, почти холодный.
— Похоже на то.
— Мне жаль.
— Мне тоже.
Я аккуратно завершила вызов, не бросила телефон, а осторожно нажала кнопку отбоя. Поднялась, прошла на кухню, села за стол.
Первым импульсом было позвонить Ольге. Мы дружили со студенчества, созванивались каждую неделю, она обычно знала всё раньше меня. Ольга всегда умела разложить хаос по полочкам.
Я набрала её номер спустя полчаса. Руки уже не дрожали, но голос всё ещё казался чужим.
— Оль… — начала я и выложила всё, от синей сумки до детского имени.
Ответа не было долго. Потом она тяжело вздохнула.
— Оксан, я… Господи. Я хотела сказать тебе ещё раньше, но боялась. Ты бы решила, что я лезу не в своё дело. Или просто не поверила бы.
— Что именно ты знала?
— Его видели. С какой‑то женщиной. Анна рассказала мне ещё весной. Я надеялась, что это ошибка. Что, может, коллега.
— Весной? — переспросила я, чувствуя, как внутри что‑то медленно оседает.