— На свой юбилей я зову тех, кого считаю нужным, — Олег аккуратно положил вилку на край тарелки и посмотрел на меня с таким спокойствием, будто сообщал о завтрашнем дожде.
Я поставила перед ним чашку с чаем. Напиток стремительно остывал. Кажется, вместе со мной.
— Кого именно ты считаешь нужным? — уточнила я.
— Своих. Родственников, коллег. Я заказал столик на двенадцать персон в «Берёзке» на Ленина. Меню уже выбрал.
Мы прожили вместе двадцать четыре года. За это время я выучила его привычки лучше таблицы умножения: хлеб он нарезает безупречно ровными ломтями, словно по разметке; зубы чистит строго три минуты — таймер всегда включён. И слово «свои» он произносит особенным тоном — так он называет исключительно людей со своей фамилией.
— А мама? — спросила я тихо.
Олег постучал пальцами по столешнице. Печатка на его пальце глухо ударилась о дерево. Этот звук означал одно: решение принято, обсуждение закрыто.
— Оксана, при чём здесь твоя мама? Мне пятьдесят пять. Я хочу отметить этот день в кругу своих.
— То есть моя мать — не твой круг?
— Твоя мать — это твоя мать. А юбилей — мой.
— Она почти не выходит из квартиры. Наши семейные праздники — единственная возможность для неё выбраться к людям.
— Я не собираюсь спорить, — отрезал он. — Я всё решил.
Я переплела пальцы так сильно, что побелели костяшки. С детства у меня эта привычка — когда тревожно, сжимаю руки до боли.
Двенадцать лет. Ровно столько Галина Петровна не присутствовала ни на одном торжестве Олега. Ни на дне рождения, ни под бой курантов, ни на двадцатилетии нашей свадьбы. За эти годы было двадцать четыре значимых праздника — и ни разу для неё не находилось места. Не потому что она отказывалась. Её просто не приглашали.
Всё началось в 2014-м. Тогда маме исполнилось шестьдесят шесть, и она перенесла операцию на колене. Передвигалась с тростью, быстро уставала, тяжело переносила шум. Олег сказал тогда: «Зачем ей мучиться? Пусть отдохнёт дома». Я согласилась. Один-единственный раз. Но этот раз незаметно стал постоянством. Колено давно восстановилось, трость перекочевала в кладовку, а Олег по-прежнему качал головой всякий раз, когда я осторожно предлагала пригласить маму.
Причины находились всегда. То она «не впишется в компанию». То «ей будет неловко среди чужих». То «места мало». Четыре года назад, на годовщину свадьбы, он и вовсе сказал без обиняков: «Оксана, что она там будет делать? Сядет где-нибудь в сторонке и просидит молча».
Моя мама никогда не сидела молча. Она сорок лет преподавала литературу. Её голос звучал так, что его было слышно через три класса. Но Олег этого не знал — за двенадцать лет он ни разу не провёл с ней дольше четверти часа.
— Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? — спросила я, стараясь не сорваться. — Каждый раз она осторожно интересуется: «Мне можно прийти?» И каждый раз я выкручиваюсь. Говорю, что мало места, что будет тесно, что в следующий раз обязательно.
— Значит, привыкла, — пожал плечами он.
Привыкла. Как люди привыкают к сквозняку: не потому что тепло, а потому что нет сил снова вставать и закрывать окно.
— А помнишь Новый год три года назад? — продолжила я. — Мама испекла свой фирменный пирог с яблоками и корицей. Два часа на кухне. Приехала на такси — автобусы в праздник не ходили. А ты, едва открыв дверь, сказал: «Галина Петровна, мы уже поужинали. Спасибо. Оксана, проводи маму».
— Я не так сказал.
— Именно так. Слово в слово. Она стояла на пороге с пирогом в руках, а ты закрывал дверь. Я видела, как у неё задрожал подбородок. Но она всё равно улыбнулась: «Ничего, я понимаю».
Олег отодвинул тарелку, поднялся, потер шею.
— Хватит вспоминать. Это было давно.
— Давно? Это повторялось каждый год. Каждый праздник — одно и то же. Она звонит, спрашивает. Я лгу. Она понимает, что я лгу. И молчит.
— Тогда и ты подумай, кого хочешь видеть, — бросил он без особого интереса.
Он унес тарелку в комнату и прикрыл за собой дверь — не хлопнув, просто отгородившись. Так он всегда делал, когда разговор становился для него неудобным.
Я осталась на кухне одна. Чайник давно остыл. На столе — крошки от аккуратно нарезанного хлеба. Всё у него ровно, выверено, по линейке. Всё укладывается в чёткую схему. Кроме моей мамы — она в эту схему не вписывалась.
Через три дня Олег положил на стол лист бумаги. Почерк аккуратный, чёткий, как печатный шрифт. Список гостей.
Я медленно прочитала его сверху вниз. Двенадцать фамилий. Его сестра Лариса с мужем. Двоюродный брат Тарас с супругой. Коллеги Дмитро и Руслан — оба с жёнами. Старый друг Максим. И сосед по гаражу Михалыч.
Двенадцать человек. Ровно столько, сколько помещается за столом.
Я перечитала список ещё раз — вдруг пропустила. Нет. Ни одного моего близкого. Ни мамы, ни тёти Веры из Полтавы, ни Анны, с которой мы восемнадцать лет работали в бухгалтерии бок о бок. Будто у меня нет своей жизни, своих людей. Будто я — приложение к празднику, а не хозяйка дома.
— Здесь только твои родственники и друзья, — сказала я.
— Это мой юбилей, — не отрываясь от телефона, ответил он.
— А я тогда кто? Обслуживающий персонал?
— Ты жена. Ты и так будешь там. Зачем ещё кого-то приводить?
— Приводить? Ты так говоришь о моей матери?
— Не передёргивай. Стол рассчитан на двенадцать человек. Больше — уже тесно.
— А если бы твоя мама была жива, ты бы тоже сказал, что места нет?
Он поднял глаза. Взгляд стал холодным.
— Мою мать не трогай.
— Тогда и мою не вычеркивай.
Я держала этот листок и чувствовала, как пылает лицо — не столько от гнева, сколько от стыда. За себя. За годы молчания. За каждый Новый год, когда я объясняла: «Маме тяжело выходить в мороз». За каждый день рождения, когда оправдывалась: «Она не любит шумные компании». За каждую годовщину, когда повторяла заученную фразу о тесном зале и ограниченном числе гостей.
И в тот момент я вдруг поняла, что больше не хочу произносить эти заготовленные оправдания — ни для него, ни для неё.