…на который мы откладывали три года. А для неё даже стула за столом не нашлось.
На кухне повисла тяжёлая тишина. Лариса уткнулась взглядом в свой жёлтый блокнот, будто там внезапно появилось что‑то крайне важное. Олег налился краской — румянец пополз от шеи к вискам, и я видела, как у него дёрнулась скула.
— Ты серьёзно сейчас при моей сестре будешь подсчитывать расходы? — голос у него стал глухим, с металлической ноткой.
— А кто их считал всю неделю? — я не отвела взгляда. — Кто переводил деньги, ездил по магазинам, выбирал меню, согласовывал съёмку? Ты? Ты даже номер ресторана в телефоне не сохранил.
— Я тебя не принуждал.
— Нет, — кивнула я. — Ты просто ждал. А ожидание — это ещё хуже. Его нельзя отвергнуть, потому что оно не просит, оно давит.
Лариса резко поднялась, захлопнула блокнот и убрала его в сумку.
— Оксана, я не хочу участвовать в ваших разборках. Но Олег прав — это его юбилей. Он вправе решать, кого приглашать.
— А я вправе выбирать, за что отдаю деньги, — спокойно ответила я.
Она ничего не сказала в ответ. Вышла в прихожую, надела туфли. Олег проводил её, на лестничной площадке они о чём‑то тихо переговаривались. Вернулся минут через пять, сел напротив меня.
— Если ещё раз устроишь подобное при моих родственниках, — произнёс он холодно, — будешь отмечать одна. Поняла?
Я промолчала. Поднялась и стала мыть посуду. Вода была почти обжигающей, пена стекала по краям раковины. Я так сжимала губку, что побелели костяшки пальцев. В голове стучало одно и то же: восемьдесят пять тысяч гривен. Три года экономии. И ни одного слова благодарности.
Вечером позвонила Анна. Мы разговаривали почти час. Я рассказала всё — про список гостей, про расходы, про Ларису с её записями.
Анна выслушала и после короткой паузы сказала:
— Оксан, ты понимаешь, что он устраивает праздник за твои деньги и при этом исключает тебя из решения? Ты вообще слышишь, как это звучит?
Я слышала. Понимала. Но решения тогда ещё не оформила.
За два дня до даты позвонила мама.
Голос у неё был слишком ровным — таким она говорит, когда старается держаться. Чуть медленнее обычного, тише, словно боится, что эмоции прорвутся наружу.
— Доченька, я хотела сказать… насчёт субботы. Ты не волнуйся, я не обижаюсь. Вера мне рассказала, что у Олега юбилей. Пятьдесят пять — серьёзный возраст. Я за него рада.
Я присела на табурет в коридоре и крепче прижала телефон к уху.
— Мам, я поднимала этот вопрос не раз. Он против.
— Я понимаю. Это его день, — поспешила она. — Не ссорьтесь из‑за меня, хорошо? Мне ничего не нужно. Я дома побуду, фильм какой‑нибудь посмотрю. Говорят, в субботу вечером хороший будет.
И вдруг — пауза. Короткий судорожный вдох. Она отвела трубку, но я всё равно услышала тихий, задавленный всхлип. Мама плакала, как всегда — бесшумно, чтобы никому не доставлять неудобств.
Семьдесят восемь лет. Пятый этаж без лифта. Колени вроде не болят, но подъём даётся тяжело — не из‑за суставов, а из‑за возраста. Двадцать четыре праздника подряд — в одиночестве, перед телевизором, пока зять отмечает в ресторане, оплаченном её дочерью.
Я опустила телефон на колени. Руки дрожали — не от страха, а от ясности. Решение уже созрело где‑то внутри, под рёбрами. Я просто ещё не озвучила его.
В спальне я выдвинула верхний ящик тумбочки и достала список. Двенадцать аккуратно выписанных номеров. Двенадцать человек, каждому из которых я звонила лично. Возле фамилий — пометки: «без орехов», «не пьёт», «нужна парковка», «приедет на такси».
Села на край кровати и набрала первый номер.
— Лариса? Добрый вечер. Это Оксана. Насчёт субботы — празднование отменяется. Олег решил отметить в узком кругу, только с семьёй. Простите за изменения.
В трубке — растерянность, вопросы. Я отвечала спокойно, почти официально. «Так решил Олег. Всего доброго».
Второй звонок — Тарасу. Третий — Дмитро с работы. Потом Руслан, Максим, старый друг, который даже успел купить подарок.
— Как отменяется? — удивился он. — Я уже всё подготовил!
— Максим, извини. Так сложилось. Если захочешь — вручишь потом.
Каждый разговор длился не больше трёх минут. Вежливость, нейтральный тон. Я никого не обманывала: большого торжества действительно не будет. Просто я не уточняла деталей.
Последним был сосед по гаражу. Он только хмыкнул: «Ну, бывает», — и положил трубку.
Через сорок пять минут список был вычеркнут полностью. Все двенадцать — отменены.
Затем я набрала ресторан. Администратор сразу меня узнала — мы не раз встречались, обсуждали меню, рассадку, я рисовала схему прямо на салфетке.
— Пожалуйста, снимите бронь на двенадцать человек. Оставьте столик на двоих. Тот же день, тот же час. У окна. И меню — рыба в сливочном соусе, два салата, десерт.
— Вы уверены? — осторожно уточнила она. — Мы готовились к банкету.
— Уверена. Разницу вернёте на карту?
— Конечно.
И ещё один звонок — самый важный.
— Мам? В субботу мы идём в ресторан. «Берёзка» на Ленина. К семи вечера. Надень своё зелёное платье с кружевным воротничком.
— А как же Олег? — тихо спросила она.
— Олег сказал, что на свой юбилей приглашает тех, кого считает нужным. Я тоже пригласила того, кого считаю нужным.
Она замолчала. Я слышала её дыхание — частое, сбивчивое, но уже не от слёз. От неожиданности. От того, что её выбрали.
Я убрала список обратно в ящик. Красная линия перечеркнула всю страницу. Банкет на двенадцать превратился в ужин на двоих. И впервые за долгие годы на этом столе будет стоять прибор для моей мамы.