В тот вечер Олег пришёл домой ближе к девяти. Заглянул на кухню — я сидела за столом, передо мной остывала кружка с чаем, в квартире стояла непривычная тишина.
— Ну что, к субботе всё улажено? — спросил он, стягивая куртку и бросая ключи на полку.
— Да, — спокойно ответила я. — Всё именно так, как ты и хотел. Каждый зовёт тех, кого считает нужным.
Он удовлетворённо кивнул, взял из вазы яблоко и, не добавив ни слова, ушёл в комнату. Печатка на его пальце тихо ударилась о дверную ручку. Он даже не догадывался, что пышное застолье на двенадцать персон превратилось в камерный ужин для двоих. И что этими двумя будем мы с мамой.
Я сидела и вдруг поймала себя на том, что руки больше не сжаты в замок. Пальцы распрямились сами собой. Впервые за последние недели мне не приходилось держать оборону.
В субботу он достал из шкафа свой единственный «парадный» костюм — тёмно‑серый, почти графитовый. Тщательно повязал галстук, щедро плеснул на шею одеколон. Проверил телефон — сообщений не было. Ни одного «до встречи вечером». Но это его не насторожило. Он привык, что все организационные вопросы лежат на мне, а значит, повода для тревоги нет.
Ровно в шесть я вышла из спальни в новом платье — том самом, тёмно‑синем, за семнадцать тысяч гривен.
— Ты чего так рано? — удивился он. — Машина только через полчаса.
— Я готова. Поеду в ресторан.
— Так и я поеду. Вместе.
Я посмотрела на него прямо.
— Олег, тебя там сегодня не ждут.
Он замер у зеркала в прихожей. Рука, державшая галстук, застыла.
— В каком смысле?
— Я всем позвонила. Ещё в четверг. Праздник отменён. Лариса в курсе, Тарас тоже, Максим, Михалыч — все двенадцать человек предупреждены. Никто не приедет.
Он медленно повернулся ко мне. Лицо стало меловым — непривычно, потому что обычно оно наливалось красным от гнева. Сейчас казалось, будто из него разом ушла кровь.
— Ты… что сделала?
— Ты сам сказал: твой юбилей — твои гости. Я поступила так же. Пригласила того, кого считаю важным. Это мама. Столик заказан на двоих. Всё оплачено. Моими деньгами — как и всё остальное.
— Ты в своём уме?! Мне пятьдесят пять! Это серьёзная дата!
— А маме семьдесят восемь. И двенадцать лет подряд ты будто вычёркивал её из нашей жизни. Двадцать четыре праздника она встречала перед телевизором, пока мы с твоими родственниками поднимали бокалы.
— Это не причина устраивать… — он замялся. — Саботаж!
— Это не саботаж, Олег. Это простая математика. Восемьдесят пять тысяч гривен — из моего кармана. Банкет — я. Подарок — я. Фотограф — я. Украшения — тоже я. И среди двенадцати приглашённых ни одного близкого мне человека. Ни мамы, ни подруги, ни тёти Веры. Я бухгалтер, если ты забыл. С цифрами у меня порядок.
Он стоял с развязанным галстуком, будто растерянный школьник. Печатка тускло блеснула в свете лампы. Губы шевельнулись — слов не нашлось.
— Позвони и всё верни обратно, — наконец произнёс он, шагнув ко мне. — Сейчас же.
— Нет.
— Оксана!
— Нет, Олег. Двенадцать лет ты повторял: «мой праздник — мои правила». Я усвоила. Теперь — мои правила. Мои средства. И мой выбор.
Он молча снял галстук, бросил его на тумбочку и ушёл в комнату. Дверь прикрыл тихо — даже хлопнуть сил не осталось.
Я вызвала такси и поехала за мамой. Она уже ждала у подъезда — в зелёном платье с кружевным воротничком, с маленькой сумочкой в руках. Щурилась от вечернего солнца. Я вышла, подала ей руку. Она сжала её обеими ладонями — крепко, по‑детски доверчиво. Когда‑то она переводила меня через дорогу. Теперь я вела её.
В «Берёзке» было почти пусто. Нам достался столик у окна. На скатерти — цветы, свеча, два прибора. Всё то, за что я заплатила сама. Администратор протянула меню.
Мама выбрала судака в сливочном соусе. Я заказала лёгкий салат и десерт. В бокалы налили сок.
— За тебя, доченька, — сказала она, приподняв бокал.
— За нас, мам.
Она рассказывала про соседку с третьего этажа, которая завела рыжего кота. Тот таскает тапки у всего подъезда. Однажды стащил пару прямо из‑под двери участкового — тот потом ходил по лестничной клетке в носках и стучал в каждую квартиру. Я слушала её смех и вдруг поняла: за все годы я ни разу не приглашала маму в ресторан. Ни в кафе, ни даже в столовую. Только чай на кухне. А чтобы вот так — со свечой и цветами — впервые.
Счёт составил три тысячи двести гривен. И этот ужин оказался дороже всех прежних праздников. Потому что на нём она была рядом.
Прошло три недели. Мы с Олегом живём под одной крышей, но словно в разных мирах. Разговариваем записками на холодильнике: «Закончился хлеб», «Оплати воду», «Молоко наверху». В ту ночь после юбилея он перебрался на диван в бывший кабинет. Там и спит до сих пор. Его костюм висит на плечиках — тот самый, который так и не увидел ресторана.
Лариса позвонила через пару дней. Двадцать минут нравоучений без пауз: «так не делают», «ты испортила ему праздник», «он три дня ни с кем не общался». Я дослушала, поблагодарила за мнение и отключилась.
Мама приезжала на прошлых выходных. Мы снова пили чай, смеялись над фотографией рыжего кота — она увеличивала снимок на телефоне и восхищалась его усами. Олег из комнаты не вышел. Только телевизор гудел — футбол.
Анна сказала, что я поступила правильно. Мама переживает за меня. Лариса уверена, что я всё разрушила. Тарас передал через жену, что «сочувствует Олегу».
А сам Олег хранит молчание. Только аккуратные записки — ровным, почти бухгалтерским почерком. Как тот список гостей, который лежит в ящике, перечёркнутый красной линией.
Иногда я думаю: правда ли я зашла слишком далеко? Или это он двенадцать лет перегибал палку — а я всего лишь впервые ответила тем же?