…просил её посидеть с детьми хотя бы несколько часов в неделю. Тогда Оксана холодно бросила: «У меня работа, Владимир, мне не до чужих соплей». В тот день в нём словно что‑то перегорело — всякая теплота к ней исчезла без остатка.
Однако сейчас он изо всех сил старался удержать праздник в рамках приличия. За столом сидели близкие друзья и несколько дальних родственников, звучали искренние поздравления, вспоминались добрые истории. Вечер складывался на редкость удачно — до тех пор, пока Оксана не осушила четвёртый бокал.
Её речь стала развязной, интонации — колкими. Она бесцеремонно влезала в чужие тосты, громко рассуждала о том, как «нищенствовала» их семья когда‑то и как «прекрасно устроилась» теперь — якобы благодаря её мудрым наставлениям, к которым, по её же словам, никто не прислушивался.
— Я ведь предупреждала Наталию! — внезапно выкрикнула она в наступившей паузе. — Говорила ей: не связывайся с этим сухарём! Он тебя высушит, как воблу! И что в итоге? Я оказалась права. Молодость она угробила рядом с тобой, в этих четырёх стенах.
Тарас напрягся, медленно положил вилку и тяжело посмотрел на тётку.
— Тётя Оксана, вам, может, стоит остановиться? Вы переходите границы.
— Это я‑то? — она всплеснула руками так, что едва не опрокинула салатницу. — Я единственная говорю вслух то, о чём все молчат! Вы тут изображаете образцовую семью, а со стороны — сплошная комедия.
Владимир поднялся из‑за стола. Движения его были сдержанными, но взгляд стал жёстким.
— Оксана, прекрати немедленно. Либо ты берёшь себя в руки, либо уходишь.
— Ты меня выгоняешь? — она расхохоталась, запрокинув голову. — Родную сестру твоей «святой»? Да ты бы вообще не понял, что такое настоящая жизнь, если бы не я! Ты всегда был скучным, Владимир. Пресным до оскомины. Как Наталия тебя выносила… Впрочем, не так уж и выносила. Утешение находила там, где могла.
За столом повисла гнетущая тишина. Воздух будто стал плотным. София переводила растерянный взгляд с отца на тётку.
— Ты что несёшь?.. — тихо спросил Владимир.
— Правду! — зло выпалила Оксана. — Думаешь, она тебе хранила верность? Пока ты ковырялся со своими железками в мастерской, она жила по‑настоящему. Посмотри на них! — она ткнула пальцем в сторону Тараса и Софии. — Где в них ты? Где твои плечи, твой приплюснутый нос? Тарас — точная копия её начальника из министерства! А София… да она вылитый наш сосед с пятого этажа. Твои дети? Не смеши! Ты просто удобный простак, воспитавший чужих!
Владимир словно окаменел. Будто по голове ударили тяжёлым молотом. Лицо его побледнело. Он действительно помнил того начальника. Помнил соседа. И те вечера, когда Наталия задерживалась без объяснений. Мысли, которые он годами гнал прочь, внезапно ожили, подпитанные ядом слов Оксаны.
— Вон, — прохрипел он.
— С удовольствием! — она схватила сумку. — Больше ноги моей здесь не будет! Живи со своей иллюзией, «примерный отец»!
Дверь хлопнула так, что задребезжали стекла. От праздника не осталось ничего.
Следующие две недели Владимир существовал словно в тумане. Он по привычке приходил в цех, автоматически здоровался, так же механически собирал сложные шарнирные узлы для коленных протезов. Руки, ещё недавно безошибочно улавливавшие микроскопические отклонения, теперь едва слушались — пальцы предательски дрожали.
Слова Оксаны жгли изнутри. Он доставал старые альбомы, подолгу всматривался в лица детей. Тарас — высокий, темноволосый, с резкими скулами. София — светлоглазая, хрупкая, с тонкими чертами. А он сам — коренастый, русоволосый, широколицый. Совпадение? Или…
Он ругал себя за малодушие, за то, что вообще допускает подобные мысли. Но сомнение, однажды посеянное, стремительно разрасталось. Ему необходима была истина. Не для того, чтобы отречься от них — одна лишь мысль об этом казалась ему кощунственной.