Голод сжимал её всё настойчивее — пустота под рёбрами ныла и скручивалась тугими узлами, будто напоминая о себе каждую секунду.
Оксану снова пронзил болезненный спазм. Олег, не сказав ни слова, ушёл в гостиную и включил телевизор, а она осталась на высоком барном стуле перед куском сырой говядины, словно перед врагом. Есть хотелось невыносимо, гораздо сильнее, чем позволяла признать её задетая гордость. И всё же упрямство требовало превратить готовку в демонстрацию протеста, почти в акт саботажа.
Она резко поднялась, схватила тяжёлую чугунную сковороду — ту самую, дорогую, купленную год назад «по совету шефов», — и с шумом опустила её на стеклянную поверхность индукционной панели.
— Хочешь ужин? Будет тебе ужин, — процедила она сквозь зубы, сверля взглядом вакуумную упаковку.
Мыть мясо, нарезать его или хотя бы обсушить Оксана не стала. Разбираться с сенсорной вытяжкой ей показалось унизительным — она даже не взглянула на инструкцию, просто ткнула пальцем в первую попавшуюся кнопку, включив максимальную мощность. Затем схватила бутылку дорогого оливкового масла и с вызовом вылила почти половину прямо на холодное дно сковороды.
Пластик она разорвала жирными руками и, не задумываясь, швырнула внутрь массивный, почти полуторакилограммовый кусок мокрой говядины. Никакого аппетитного шипения не последовало. Мясо глухо плюхнулось в масляную лужу и осталось лежать без движения.
Оксана скрестила руки на груди и мрачно наблюдала, как под куском начинает медленно пузыриться жир. Спустя несколько минут кухню заполнил тяжёлый, едкий запах горелого масла и варящейся крови. Серо-синий дым пополз к потолку, оседая липким налётом на идеально глянцевых фасадах шкафов.
Олег появился в дверях именно тогда, когда края мяса уже почернели и начали подгорать, а середина оставалась сырой и холодной. Он не суетился, не открывал окна и не кричал. Просто подошёл к плите и одним спокойным движением отключил конфорку.
— Ты что творишь? Я готовлю, как ты хотел! — резко бросила Оксана, инстинктивно отступая и закашлявшись от дыма.
— Это не готовка. Это уничтожение продукта из-за злости и откровенной глупости, — произнёс он ровным голосом, глядя на кусок, плавающий в чёрном масле. — Ты даже не удосужилась его нарезать. Масло залила на холодную сковороду. И устроила здесь дымовую камеру, потому что лень было разобраться с вытяжкой.
— Я не обязана разбираться в этих кухонных мелочах! Я тебе не домработница! — выкрикнула она, размахивая руками, будто могла разогнать дым одним раздражением. — Я женщина, а не бытовой агрегат! Ты сам меня вынудил — вот и ешь теперь!
— Ни я, ни ты это есть не будем, — спокойно ответил Олег.
Он взял сковороду за ручку, подошёл к мусорному ведру, нажал педаль и без колебаний опрокинул содержимое внутрь. Обугленный, сочащийся жиром и кровью кусок упал поверх коробок от пиццы и пластиковых контейнеров.
Оксана застыла, не веря своим глазам. Она видела, как еда, которая могла бы утолить её мучительный голод, исчезает в помойке.
— Ты с ума сошёл? Я весь день ничего не ела! — она шагнула вперёд, будто собираясь вытащить мясо обратно.
— Это был твой выбор, Оксана. Ты решила сыграть в оскорблённую королеву. Только королевы без слуг быстро становятся нищими, — его голос звучал без единой эмоции, и от этого становилось не по себе. — Я целый год надеялся, что в тебе проснётся хоть немного заботы. Хоть минимальное уважение к человеку, который тебя содержит. Но там пустота. Внутри у тебя — только прайс-листы и скидки.
— Да пошёл ты! Я найду мужчину, который будет меня ценить! — прошипела она, впиваясь длинными ногтями в ладони. — И не станет считать каждую гривну!
— Ищи. Можешь прямо сейчас начинать обзванивать потенциальных благодетелей. Только подумай: кому нужна взрослая женщина, которая ничего не умеет, кроме как требовать обслуживания? — он подошёл к острову, поставил перед ней сетку с картошкой и положил сверху нож с чёрной ручкой. — Вот твой ужин.
— Я к этому не притронусь, — отчеканила она, с отвращением глядя на клубни в засохшей земле.
— Притронешься. Когда голод окончательно прижмёт, — ответил Олег, упираясь ладонями в столешницу и нависая над ней. — Карты заблокированы. Наличных нет. Я буду есть в заводской столовой, а домой покупать только сырые продукты. Хочешь кричать — кричи. Хочешь молчать месяцами — молчи. Денег на рестораны больше не будет.
— Ты не имеешь права так со мной поступать! — её голос сорвался, дыхание стало рваным. Она ощущала, как привычная реальность рушится.
— Имею. И делаю это сейчас, — холодно произнёс он. — Ты хотела жить за чужой счёт, ничего не отдавая взамен. Всё, лавочка закрыта. Либо завтра ищешь работу — хоть уборщицей, хоть кассиром, хоть офисным клерком — и сама оплачиваешь свои доставки. Либо берёшь нож и начинаешь чистить картошку. Другого варианта здесь нет.
Он развернулся и ушёл в коридор, оставив её одну в пропитанной гарью кухне. Ведро с мусором было переполнено, на столе лежали нож и грязные овощи.
Оксана стояла посреди блестящего, идеального пространства, которое ещё вчера казалось ей естественной средой обитания. Взгляд её был прикован к ножу и покрытой землёй картофелине. Где-то глубоко внутри догорали последние остатки убеждённости в собственной исключительности. На их месте медленно поднималась тяжёлая, беспощадная реальность, в которой за комфорт нужно было платить — либо деньгами, либо усилиями.