Прямо у розетки, где годами стоял её чайник, теперь громоздился пластиковый стерилизатор с торчащим шлангом, а сбоку приткнулись две банки детской смеси — одна уже распечатанная. Чуть дальше, на сушилке, покачивались крошечные кофточки с медвежатами. Между ними нелепо застряло её кухонное полотенце из прошлогоднего санатория — выцветшее, но родное.
— Садись, — Сергей подвинул табурет ближе к столу. — Дорога ведь дальняя, устала.
— А моя чашка где? — спокойно спросила Оксана.
— Какая чашка?
— Та, с «Золотым кольцом». Справа стояла, на второй полке.
Он оглядел кухню так, будто видел её впервые: посмотрел на сушилку, на стол, на полки. Потом беспомощно развёл руками.
— Да тут где-то… Юль! — крикнул он в сторону коридора. — Ты не брала Оксанину кружку?
— Я из неё пью, — донеслось виноватое. — Простите, Оксана… Она удобная. Сейчас вымою.
— Не нужно, — сказала Оксана, опускаясь на табурет. — Налей в любую другую.
Сергей налил воды, включил стерилизатор, заварил чай — всё уверенно, привычно. В его движениях не было ни тени сомнения. Он и вправду не чувствовал подвоха — ни сегодня, ни, видимо, все три недели до этого.
— Оксан, только давай без скандалов, ладно? — начал он осторожно. — Объясню по порядку. Почти сразу после твоего отъезда Юля позвонила — в слезах. Ты же знаешь, у них с Данилом давно всё трещало. Ну вот и всё, разошлись окончательно. Неделю она пожила у Наталии — там однушка, ребёнок плачет, Наталия на работе с утра до ночи. Юля говорит: папа, я с ума сойду. Я и сказал — приезжай к нам на пару недель, выспишься хоть.
— На пару недель, — тихо повторила Оксана.
— А куда ей теперь? Посмотри на неё — она на ногах еле держится.
— Ты собираешься её куда-то «девать», Сергей?
Он запнулся.
— Оксан… Ты же сама в прошлом году говорила: пусть поживут, когда они с Данилом переезжали. Десять дней, две недели — какая разница?
— Разница в том, что тогда ты меня спросил.
Сергей тяжело выдохнул, сел напротив и заговорил нарочито ровно, будто объяснял очевидное:
— Я знал, что ты не будешь против. Не хотел тебя дёргать в санатории — у тебя спина, процедуры. Думал, приедешь — спокойно обсудим.
— А сейчас мы, по-твоему, что делаем?
— Обсуждаем.
— Нет, — покачала головой Оксана. — Сейчас ты просто ставишь меня перед фактом.
Она ещё раз медленно оглядела кухню. Зарядное устройство, которое семь лет лежало на микроволновке, теперь валялось у батареи. Банка с сушёной мятой была отодвинута, а на её месте сушились бутылочки, перевёрнутые горлышками вниз.
— Где моя тёрка? Маленькая, красная, — спросила она.
— Тёрка? Господи, Оксан, это же всего лишь тёрка.
— Где она?
Он открыл один ящик, другой — безрезультатно.
— Юля! — снова позвал он. — Красную тёрку не видела?
Юлия вошла с Артёмом на руках. Халат на ней распахнулся на плече — слишком свободно, словно давно уже стал своим.
— Я… я её на балкон вынесла. От неё сыром пахло, я побоялась, вдруг Артёму вредно.
— Пахло сыром… — эхом повторила Оксана.
И впервые за утро в ней не было злости — только усталость. Девочке двадцать шесть, под глазами синеватые круги, волосы собраны кое-как. Жалко. И от этого ещё тяжелее.
— Халат мой, — ровно сказала она.
Юлия покраснела.
— Ой… простите. Я свой не взяла, думала на пару дней. Папа сказал — можно из шкафа. Сейчас сниму.
— Не сейчас. У тебя ребёнок.
Юлия сглотнула, Артём тихо заныл.
— Я правда ненадолго. Уже ищу съёмную квартиру. Просто с малышом одной сложно, а мама устаёт…
— Мама устаёт, — повторила Оксана и сделала глоток из чужой чашки. Чай оказался приторным — заварка не её, вкус чужой.
Вечером Сергей позвал её в спальню «показать». Именно так и сказал — будто она не видела.
— Мы почти ничего не трогали, — торопливо объяснял он. — Поставили пеленальный столик. Наволочку поменяли — мало ли, смесь проливается.
— Сергей.
— Что?
— Где моё бельё?
— В каком смысле?
Она выдвинула ящик. Её бюстгальтеры, домашние майки лежали на нижней полке — аккуратно сложенные, но не её руками. Верхнюю же заняли детские бодики, крошечные штанишки и носки.
— Это Юля переложила, — виновато пояснил Сергей. — Детские вещи сверху удобнее — чтобы быстрее доставать.