Объявление попалось мне на глаза совершенно случайно — я бесцельно листала сайт в три часа ночи, устроившись на чемодане в коридоре квартиры, которая перестала принадлежать мне ровно в полночь. Иван поменял замки. Без предупреждений и разговоров — просто взял и заменил. Я поняла это, когда вернулась с работы с двумя пакетами еды и обнаружила, что ключ больше не подходит.
На мой стук вышла соседка Оксана. Она окинула меня взглядом поверх очков и, не задавая лишних вопросов, протянула стакан воды.
— Он с самого утра там возился, — произнесла она. — Дрель гудела.
Этого было достаточно, чтобы всё стало ясно.
Двенадцать лет. Столько времени я считала эту квартиру своим домом, хотя формально она принадлежала Ивану ещё до свадьбы. Двенадцать лет я отмывала здесь полы, переклеивала обои, подбирала занавески. И вот в сорок один год оказалась в коридоре у соседки — с пакетами продуктов и без крыши над головой.
Оксана постелила мне на диване. Сон так и не пришёл. Я лежала, уткнувшись в телефон, механически просматривая объявления и почти не вникая в смысл.
«Требуется сиделка для пожилой женщины. Проживание и питание предоставляются. Опыт работы желателен, но не обязателен. Главное — терпение и порядочность».
Я прочла текст трижды. Проживание предоставляется. Именно это сейчас имело значение — хоть какой-то угол, пусть временный. Я нажала кнопку отклика и коротко написала: «Могу приехать на собеседование в любое время».
Сообщение с ответом пришло в семь утра.
Дом находился на Розовой улице — название звучало гораздо романтичнее, чем реальность. Ни одного куста роз. Двухэтажный особняк из серого кирпича, высокий забор с коваными воротами, по периметру — мрачные ели. Я нажала кнопку домофона и стала ждать.
— Кто там? — мужской голос прозвучал молодо и без особого радушия.
— Дарына. По объявлению о сиделке.
Короткая пауза, затем щелчок — ворота распахнулись.
Меня встретил мужчина лет тридцати пяти. Высокий, тёмноволосый, с резкими чертами, будто скульптор не успел сгладить линии. Он изучал меня внимательно, словно прикидывал, подойдёт ли новая деталь к уже выстроенной композиции.
— Тарас, — представился он, не протягивая руки. — Я внук Нины. Моя мать умерла, когда мне было семь, и с тех пор бабушка воспитывала меня. Проходите.
Внутри ощущалась прохлада — не от температуры, а от атмосферы. Высокие потолки, старый паркет, явно повидавший не одно десятилетие, картины в массивных рамах. Всё дорогое, добротное и чуть запущенное.
— Бабушке восемьдесят три, — говорил Тарас, пока мы шли по коридору. — Рак поджелудочной, четвёртая стадия. Врачи дают максимум четыре месяца. О диагнозе полностью она не знает — прошу помнить об этом.
— То есть она не в курсе, что умирает?
Он остановился и внимательно посмотрел на меня.
— Она понимает, что серьёзно больна. Детали мы не раскрывали.
— Понимаю, — ответила я, хотя полной уверенности в этом не было.
— Характер у неё непростой, — продолжил он, снова направляясь вперёд. — Требовательная, привыкла к определённому укладу. Две предыдущие сиделки выдержали по неделе.
— По какой причине?
— Первая пожаловалась, что бабушка слишком разговорчива. Вторая — что она, наоборот, молчит.
Я невольно усмехнулась.
— А вы сами часто с ней разговариваете?
Он снова замер. На этот раз его взгляд задержался дольше.
— У меня много работы, — сухо произнёс он. — Именно поэтому нам и нужна сиделка.
Нина находилась в комнате на втором этаже — светлой, несмотря на осеннюю серость за окном. Широкая кровать с деревянными спинками, книги на тумбочке, фотографии в рамках на стенах. Женщина, глядевшая на меня с этих снимков из разных лет, была по-настоящему красивой — той редкой красотой, которая с возрастом не исчезает, а становится глубже и выразительнее.
Теперь Нина казалась маленькой и почти невесомой, словно сухой лист. Но глаза — тёмные, живые, с искоркой иронии — остались прежними.
— Очередная, — произнесла она, разглядывая меня так же прямо, как внук, только без его холодности. — И молодая.
— Сорок один, — уточнила я.
— Это и есть молодость. Садитесь, не стойте столбом.
Я опустилась на стул возле кровати.
— Как вас зовут?
— Дарына.
— Дарына… — Она словно примерила имя. — Замужем?
— Почти уже нет. Развожусь.
— Дети есть?
— Нет.
— Почему? — Я растерялась от прямоты вопроса.
— Не сложилось.
— Не сложилось или не захотели?
— Нина, — предупредил Тарас от двери.
— Не вмешивайся, Тарас. — Она не сводила с меня глаз. — Отвечайте.
— Сначала не получалось, — тихо сказала я. — А потом поняла, что не хочу ребёнка от мужа.
— Значит, правильно делаете, что уходите. — Она устроилась поудобнее на подушках. — Я вас беру. Но запомните: я не выношу лжи, терпеть не могу жалоб и не люблю, когда вокруг меня ходят на цыпочках. Если есть проблема — говорите прямо.
— Договорились, — ответила я.
— И ещё, — добавила она, прикрыв глаза. — Я плохо сплю и иногда ночью брожу по дому. Не пугайтесь.
Первые три дня прошли без потрясений. Я постепенно осваивалась в доме, привыкала к распорядку и к самой Нине. Она действительно требовала точности во всём: чай должен быть определённой температуры, книги — стоять в установленном порядке, окно — открываться ровно на ширину ладони. Но при этом в ней чувствовалась такая глубина и живость ума, что рядом с ней невозможно было скучать.