— Что именно вам известно? — В его тоне впервые мелькнуло не раздражение, а нечто более резкое и живое. — Роман не появлялся здесь два десятилетия. Его не было, когда умер дед. Он не приехал и тогда, когда бабушка оказалась в больнице три года назад. Он давно устроил свою жизнь в Париже и лишь изредка вспоминает, что у него есть мать.
— Сейчас он собирается приехать.
— Сейчас, — с горечью отозвался Тарас. — Когда уже ничего не исправишь.
— У него есть право приехать и попрощаться.
— А у неё есть право не встречаться с человеком, который причинил ей столько страданий.
— Решать это должна она сама, — спокойно сказала я. — Не вы.
Он резко поднялся, несколько раз прошёлся по кухне и остановился у окна.
— Она слишком слаба, — произнёс он вполголоса. — Если он появится и всё снова вспыхнет… если они повздорят, если он скажет что-то не то…
— Тарас, — осторожно перебила я, — она слабее, чем вам кажется. Времени может оказаться меньше, чем два месяца. И если Роман не приедет, а она уйдёт… как вы потом с этим будете жить?
Он промолчал.
— И как он с этим справится?
Повисла долгая тишина.
— Она действительно хочет его видеть?
— Спросите у неё.
Что произошло между ними тем вечером, я не знаю — подслушивать не собиралась, хотя в старых домах стены тонкие. До меня доносился тихий, сбивчивый голос Нины и короткие ответы Тараса. Затем всё стихло. А спустя минуту я услышала звук, который не сразу распознала, — приглушённый мужской плач, сдержанный, почти беззвучный.
Я ушла на кухню и поставила чайник.
Тарас спустился примерно через час. Молча сел напротив. Я подвинула к нему чашку.
— Завтра позвоню ему, — сказал он.
— Хорошо.
— Вы правы. — Он произнёс это сухо, без интонации. — Это не мне решать.
— Вы просто её любите, — ответила я. — Поэтому и пытаетесь оградить. Это естественно.
Он посмотрел на меня — и в его взгляде впервые не было ни критики, ни настороженности.
— Почему вы вообще стали сиделкой? — спросил он.
— Муж сменил замки. Нужно было где-то жить.
— Правда?
— Абсолютная.
В его лице что-то едва заметно смягчилось.
— Значит, нам повезло с вашим разводом, — сказал он неожиданно.
Я даже не нашлась, что ответить.
Роман прилетел через пять дней.
Я увидела его на пороге — высокий, слегка поседевший мужчина чуть за шестьдесят, с чемоданом в руке и выражением человека, который идёт навстречу тяжёлому разговору и осознаёт это.
— Здравствуйте, — произнёс он по-русски с лёгким акцентом. — Вы Дарына?
— Да.
— Тарас сказал, что это вы… — Он замялся. — Спасибо вам.
— Она ждёт, — сказала я. — Второй этаж, первая дверь слева.
Он стал подниматься по лестнице, медленно, держась за перила.
Тарас стоял у окна в гостиной, глядя в сад. Я остановилась в дверях.
— Всё в порядке? — тихо спросила я.
— Не знаю, — отозвался он.
— Вы поступили правильно.
— Увидим.
Мы ждали каждый по-своему. Тарас не отходил от окна. Я перебирала книги на полке, даже не вчитываясь в названия. Прошёл час, затем ещё полчаса.
Когда Роман спустился, глаза его покраснели. Но лицо стало иным — словно тяжесть, которую он нёс, немного отступила.
— Она хочет поесть, — сказал он. — Просит грибной суп.
— Сейчас приготовлю.
Роман взглянул на Тараса. Тарас — на Романа. Между ними стояли двадцать лет молчания — это ощущалось почти физически. Но они смотрели друг на друга, и уже одно это значило многое.
— Можно мне остаться? — спросил Роман. — Пока…
— Да, — коротко ответил Тарас. — Комната на первом этаже свободна.
Следующие три недели дом словно ожил.
Снаружи всё оставалось прежним — серые стены, ели за окном, поскрипывающий паркет. Но внутри что-то изменилось. Роман и Нина подолгу беседовали — о том, о чём молчали двадцать лет. До меня долетали обрывки: смех, иногда слёзы, иногда долгие паузы, в которых, наверное, умещалось больше, чем в словах.
Роман оказался человеком неожиданно мягким — спокойным, внимательным, с тонким, почти незаметным юмором. Он помогал мне ухаживать за Ниной не как сиделка, а как сын: поправлял подушки так, как ей нравилось, читал ей по-французски, приносил из сада последние осенние цветы.
С Тарасом они общались немного, но уже без прежней ледяной отстранённости.
Однажды вечером я вышла в сад и увидела их вдвоём — они сидели на скамье под елью и молчали. Просто рядом, без слов. Я тихо вернулась в дом.
— Дарына, — позвала меня Нина однажды вечером, в тот особенный час, когда уже темно, но ночь ещё не наступила окончательно.
Я вошла, поправила одеяло и присела рядом.
— Расскажите о своём муже, — попросила она.
— Зачем?
— Вы обо мне знаете многое. Теперь хочу узнать о вас.
Я немного помолчала.
— Там нечего рассказывать. Мы познакомились совсем молодыми, поженились. Казалось — надёжный человек.
— А на деле?
— На деле — просто привычный. А это не одно и то же.
— Да, — тихо согласилась она. — Совсем не одно и то же.
— Двенадцать лет я жила в чужой квартире, считая её своим домом. А потом он сменил замки — и стало ясно, что домом это место никогда не было.
— Больно?
— Уже нет. Странно, но нет.
Она взяла мою руку — лёгкую, почти невесомую.
— Вы молодец, — сказала она.