Именно эта мысль окончательно подтолкнула её к разговору. В один из вечеров Марина всё-таки решилась сказать вслух то, что уже несколько дней крутила в голове.
— Дмитрий, я хочу уйти с этой работы, — произнесла она, когда он сидел за столом и ел ужин. — Или хотя бы перейти на более щадящий формат. У нас есть знакомые, они набирают людей в колл-центр на удалёнку. Я могла бы работать из дома: принимать звонки, получать меньше, но регулярно. И при этом не доводить себя до полного истощения.
Он медленно опустил вилку. Взгляд сразу стал жёстким, недобрым.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь?
— Понимаю. Я пытаюсь думать трезво. Мне уже тяжело каждый день ездить туда и обратно. Ты же видишь, в каком состоянии я возвращаюсь. Я еле держусь на ногах.
— А что я должен буду видеть, когда ты усядешься дома? — голос Дмитрия резко поднялся. — Как ты лежишь целыми днями, раскисаешь и жалеешь себя? А мне одному потом тянуть ипотеку, кредиты, тебя и ребёнка? Нет. Даже не начинай. Работай, пока можешь.
— Я и так работаю, — тихо ответила Марина. — Но это меня разрушает. Ты слышишь? Не просто утомляет. Мне физически плохо.
— Преувеличиваешь, — отрезал он и снова взялся за еду, будто разговор был о какой-то ерунде. — Оксана, между прочим, тоже почти до седьмого месяца работала, и ничего с ней не случилось. Родила нормального здорового ребёнка. А ты ведёшь себя так, будто тебя хрустальной сделали.
Марина смотрела на него и не узнавала. Он спокойно жевал, без единой тени сочувствия на лице. Перед ней сидел не тот мужчина, который когда-то говорил о любви, строил планы и уверял, что мечтает о большой семье.
То ли ипотека вытравила из него всё живое, то ли он всегда был таким, просто раньше умел прятать это лучше.
— Дмитрий, я всё равно попробую перейти туда, — сказала она уже твёрже. — Я почти договорилась. Завтра у меня собеседование.
Вилка с резким звоном ударилась о тарелку. Удар был такой сильный, что по керамике побежала тонкая трещина.
— Даже не вздумай! — крикнул он, вскакивая из-за стола. — Ты не можешь одна решать такие вещи! Мы семья, если ты вдруг забыла!
— А ты не забыл, что я вынашиваю твоего ребёнка? — Марина тоже поднялась. Ладонь сама легла на живот, ещё почти плоский, но уже такой важный для неё. — Это ты первым заговорил об аборте. Это ты сделал вид, что моя беременность — только моя проблема. Ты ни разу не пошёл со мной к врачу. Ты даже не спросил нормально, как я себя чувствую. И после этого ты говоришь о семье? Я в собственном доме чувствую себя не женой, а врагом.
— Ты вообще меня слушаешь? — Дмитрий с силой ударил кулаком по столешнице. — У нас нет денег на декрет! Нет подушки безопасности! Если ты перейдёшь на эту свою лёгкую работу, доходы рухнут. Мы не потянем ипотеку. Нас просто вышвырнут из квартиры. Ты этого добиваешься? Хочешь оказаться с младенцем на улице?
— А если я потеряю сознание прямо на работе, упаду, ударюсь животом и лишусь ребёнка — тебе станет легче? — спросила Марина почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше холода, чем в крике.
Дмитрий на секунду застыл. На его лице промелькнуло что-то похожее на страх. Но это выражение исчезло почти сразу. Он отвернулся, будто не хотел смотреть ей в глаза, и пробормотал:
— Не выдумывай. Ничего с тобой не случится.
Ночью Марина так и не смогла уснуть. Она лежала на боку, смотрела в тёмное окно, за которым размыто светили фонари, и медленно водила ладонью по животу.
Там, внутри, был крошечный комочек жизни, который ещё не представлял, каким равнодушным и холодным бывает мир.
Она снова и снова прокручивала в памяти их прошлое. Как Дмитрий красиво ухаживал, приносил цветы, писал нежные сообщения, говорил такие слова, от которых она тогда верила во всё сразу. Как поддерживал её, когда она потеряла первую работу. Как они вместе ездили смотреть квартиры, выбирали район, спорили о цвете стен, мечтали, что через пару лет сделают ремонт, возьмут кота и обязательно заведут детей.
«К тридцати у меня уже должен быть ребёнок», — его голос вдруг прозвучал в голове настолько ясно, словно он произнёс это не когда-то давно, а вчера вечером.
Теперь ему было тридцать. Ребёнок действительно появился. Только Дмитрий его не хотел.
И Марина вдруг до конца осознала одну страшную вещь. Она боялась не родов. И даже не одиночества. Её пугало другое: если сейчас она уступит, согласится на аборт, продолжит таскаться на ненавистную работу, будет молчать и ломать себя ради чужого спокойствия, то однажды проснётся сорокалетней женщиной. Без детей. Возможно, уже без мужа, потому что такие мужчины рано или поздно находят кого-то удобнее и покорнее. С долгами, с ипотекой и с выжженной пустотой внутри.
И тогда она будет вспоминать ту маленькую точку на УЗИ и понимать, что предала единственное существо, которому была по-настоящему нужна.
Марина взяла телефон и написала Оксане — той самой подруге, которую Дмитрий приводил в пример: «Оксан, привет. Мне очень нужна помощь. Я беременна, а муж против ребёнка. Ты можешь завтра приехать? Мне необходимо с кем-то поговорить».
Ответ пришёл почти сразу: «Конечно. Я всегда знала, что он много болтает, а толку мало. Держись. Утром буду».
Утром, как только Дмитрий ушёл на работу, Марина достала сумку и начала складывать самое необходимое. Внутрь легли паспорт, страховой полис и небольшая сумма денег.