— Оксан, ты не видела пульт? Я же просил не оставлять его на тумбе, мне до неё далеко тянуться.
Голос Тараса лениво плыл из гостиной — тягучий, вялый, будто остывшая овсянка. Я стояла у плиты: в одной руке держала раскалённый противень, другой пыталась пристроить телефон между банками с приправами. На работе снова напутали со сменами, и мне срочно нужно было перекроить расписание на завтра.
— Оксан! Ты слышишь? Включи новости, там сейчас говорят про индексацию!
Я медленно втянула воздух. Осторожно поставила противень на подставку, вытерла ладони кухонным полотенцем и направилась в комнату.
Тарас развалился на диване, закинув ноги на подлокотник. Пульт лежал сантиметрах в сорока от его правой ладони — стоило лишь чуть повернуться. Но он даже не попытался. Он ждал.
Я молча взяла пульт, нажала кнопку и положила ему на живот.
— Спасибо, — пробормотал он, не отрывая взгляда от экрана. — Только устроился поудобнее, не хотелось шевелиться. И, кстати, заваришь чай? Лучше с бергамотом.
Тогда я ещё не догадывалась, что этот ничем не примечательный вторник станет финальной точкой моего брака. Тридцать лет совместной жизни рассыплются не из-за измены или громкого скандала, а из-за обычной белой солонки.
Я вернулась на кухню. За окном висел сырой декабрьский вечер, стекло покрылось мутной дымкой. Часы показывали 19:40. Я пришла домой всего сорок минут назад, а Тарас был здесь с пяти — у него сменный график «сутки через трое», он работает охранником в бизнес-центре.
Кухня гудела привычными звуками: вытяжка тянула воздух, таймер пронзительно пискнул, телефон на столе дрожал от сообщений администратора.
Нарезая огурцы, я вдруг отчётливо поняла странную вещь: я давно не ощущаю себя ни женой, ни женщиной. Скорее, бытовой техникой. Многофункциональным прибором с опцией разогрева ужина. Меня «включают», когда нужно подать еду, и «выключают», когда я заслоняю экран телевизора.
— Оксан, хлеб свежий есть? — снова донеслось из комнаты.
— Вчерашний. В хлебнице, — ответила я.
— Наверное, уже чёрствый. Может, сбегаешь в пекарню внизу? Пока не закрылись.
У меня дёрнулся глаз. Я провела на каблуках десять часов — дресс-код никто не отменял. Ноги гудели так, будто в них залили свинец. А он предлагал спуститься за багетом лишь потому, что ему не хочется жевать вчерашний батон.
— Нет, — сказала я громче, чем собиралась. — Будем есть то, что есть. Я устала.
В гостиной повисла непривычная тишина. Тарас не привык слышать от меня отказ. Обычно я без лишних слов надевала пуховик и шла вниз — потому что так было легче, чем вступать в бессмысленные споры и что-то доказывать.