— Вот теперь, Кирилл, объясни мне, как человеку, у которого два диплома о высшем образовании: каким чудесным образом в эту стройную семейную арифметику должны влезть мои деньги?
— Да мы же родные люди! — Кирилл мгновенно вспыхнул, даже уши налились красным. — Тебе правда жалко? Она одна живёт, пенсия копеечная!
— Жалко? — Ольга чуть заметно выгнула бровь. — Кирилл, у моей мамы месяц назад стиральная машина взвыла так, будто прощалась с жизнью, и окончательно умерла. Я купила ей новую. На свои. Ты в курсе?
Кирилл нахмурился, словно услышал что-то совершенно постороннее.
— А твоя мама тут при чём? Она же тебя не просила.
— Именно! — Ольга так хлопнула ладонью по столешнице, что Фёдор на подоконнике дёрнул ухом и приподнял голову. — Не просила. Потому что у неё есть дочь, а не зять, у которого мышление оформлено как временно недоступная услуга. Твоя мать — твоя ответственность. Моя мать — моя. Понятно?
Понятно ему, как выяснилось, не стало.
На следующий день Ольга совершенно случайно услышала его разговор по телефону. Кирилл стоял у окна и говорил вполголоса:
— Да, мам, я пробовал… Ну упёрлась… Не знаю я… Нет, она не жадная, просто…
Из динамика, несмотря на помехи, прорезался резкий голос Татьяны Сергеевны:
— Пусть кредит оформит! Потом разберёмся. Ничего, перебьётся. Не век же ей характер показывать!
«Перебьётся», — повторила про себя Ольга, и в её глазах мелькнул холодный зелёный огонёк. — «Ну-ну, Татьяна Сергеевна. Посмотрим».
И посмотреть пришлось очень скоро.
В субботу утром, когда они ещё лениво валялись в постели, раздался звонок в дверь. Кирилл, ворча и путаясь в тапках, пошёл открывать. Ольга набросила халат и вышла следом.
На пороге стояла Татьяна Сергеевна с видом человека, который прибыл не в гости, а с дипломатической миссией. В руках она держала пирог, завёрнутый в прозрачный пакет.
— Рядом проходила, дай, думаю, загляну! — бодро объявила она, и бодрость эта звенела такой фальшью, что ею можно было резать стекло.
Фёдор, до этого мирно дремавший на пуфе в прихожей, поднялся. Неторопливо. Царственно. Шерсть на холке у него едва заметно встала дыбом. Он не шипел, не рычал, не делал резких движений. Просто смотрел. Прямо, неподвижно, не моргая. Так удав, наверное, рассматривает кролика, уже мысленно решив вопрос.
— Ой, опять эта гадость здесь! — скривилась Татьяна Сергеевна и, демонстративно поджав губы, прошла в комнату.
Дальше всё пошло по давно знакомому сценарию. Пирог был вручён с замечанием, что «современные женщины, конечно, тесто уже и в глаза не видели». Квартира была осмотрена с тяжёлыми вздохами и выводом, что обои «давно пора освежить». Потом начались прозрачные намёки: у соседки, мол, сын новый холодильник купил, вот где настоящий мужчина и золотое сердце.
Через некоторое время Татьяна Сергеевна вдруг вспомнила, что оставила сумку в прихожей. Ольга как раз ушла на кухню: чайник закипел и требовательно щёлкнул.
А дальше всё произошло стремительно.
Сначала из коридора донёсся тупой удар — будто на пол шлёпнулась тяжёлая сумка. Потом на долю секунды повисла странная, настороженная тишина. И следом раздался такой вопль, что у Ольги внутри всё похолодело. Это был не обычный крик и даже не визг. Это был настоящий вой — дикий, сорванный, полный боли и животного ужаса.
Ольга выскочила в прихожую.
Увиденное вполне могло бы стать сюжетом для картины какого-нибудь безумного художника.
Татьяна Сергеевна стояла, вжавшись спиной в стену, и орала так, будто на неё напала целая стая. И, надо сказать, причина для истерики у неё имелась.
Фёдор оказался рядом — слишком близко и слишком решительно, чтобы происходящее можно было назвать обычной кошачьей шалостью.