— Как раз до этого вы и опустились, — ровно отрезала Ольга, не дав ей продолжить. — И Фёдор, между прочим, всё прекрасно заметил. А он у меня существо мирное, ласковое, без причины никого не трогает. Значит, причина была. Дом охранял.
Кирилл не произнёс ни слова. Он переводил взгляд с матери на её дрожащие пальцы, на перекошенное от злости и паники лицо, и внутри у него будто что-то треснуло. Не надломилось слегка, а сломалось окончательно.
Когда за Татьяной Сергеевной наконец захлопнулась входная дверь — уходила она вся в повязках, точно потрёпанная мумия, и на прощание метала в сторону Фёдора такие взгляды, будто мысленно составляла план страшной расправы, — в квартире воцарилось густое, давящее молчание.
Ольга опустилась на диван. Фёдор тут же взлетел к ней на колени, сунул тёплую морду в её ладонь и завёл своё мощное урчание, похожее на работу старенького мотора.
Кирилл так и остался стоять посреди комнаты. Руки у него безвольно висели вдоль тела.
— Сядь, — сказала Ольга.
Голос был тихий, но в нём звучало столько твёрдости, что под таким приказом, пожалуй, и рота вытянулась бы по стойке смирно.
Он послушно сел. Не вразвалку, не уверенно — на самый край кресла, словно не знал, имеет ли ещё право занимать в этой квартире место.
— Всё, Кирилл. На этом ставим жирную точку, — начала Ольга, медленно почёсывая кота за ухом. — Твоя мать сюда больше не приходит. Ни завтра, ни через месяц, ни когда-нибудь потом. Порог этой квартиры для неё закрыт. И спорить на эту тему мы не будем.
— Оль, но она ведь…
— Она пыталась украсть деньги у меня дома, — перебила Ольга уже ледяным тоном. — Ты видел. Я видела. Фёдор не просто видел — он остановил её на месте, с рукой в кармане. Здесь нечего объяснять и нечего оправдывать.
Кирилл опустил глаза. Пальцы сами собой сжались, побелели костяшки.
— Второе, — продолжила она. — Разговоры о том, что я обязана содержать твою маму, оплачивать её желания, просьбы, обиды и внезапные нужды, в этой квартире больше не ведутся. Никогда. Хочешь помогать — помогай. Если есть на что и если сам так решил. Но мои деньги — это мои деньги. Это понятно?
Он кивнул молча. Не потому, что ему было нечего возразить. И не потому, что он вдруг стал слабее. Просто впервые за долгое время он отчётливо увидел: существовала черта. Невидимая, но жёсткая, как стальная проволока. И мать эту черту перешагнула. А рядом с этой чертой стояла женщина, которая больше не собиралась отступать. И рыжий кот, оказавшийся её самым преданным часовым.
— Понял, — едва слышно сказал Кирилл.
— Хорошо, — Ольга поднялась, аккуратно пересадив Фёдора с колен на диван. — А теперь извини. Мне надо в банк. Положу на счёт десять тысяч. Мало ли, вдруг ещё какая-нибудь «помощница» решит пройти мимо и случайно заглянуть не туда.
Она ушла в спальню переодеться.
Кирилл остался в кресле один. Почти один. Фёдор спрыгнул на пол, неторопливо подошёл к нему и уставился прямо в глаза своим янтарным, слишком разумным кошачьим взглядом. Потом, будто приняв какое-то внутреннее решение, улёгся у его ног и свернулся плотным рыжим клубком.
И именно тогда Кирилл понял главное: настоящих хозяев в этой квартире было двое. Ольга — и этот упитанный рыжий страж. А он сам… он здесь, похоже, был всего лишь тем, кому позволяли оставаться. Пока он не нарушает правил.
Кирилл тяжело выдохнул, потянулся к ноутбуку и, сам от себя не ожидая, открыл поисковик. Пальцы набрали: «какие лакомства больше всего любят кошки породы…»
Он остановился, стёр последние слова и написал иначе:
«…коты-хранители».
В прихожей звонко щёлкнул замок — Ольга вышла.
Фёдор приподнял голову, посмотрел на Кирилла и прищурился так, что это почти походило на одобрение.
В этой квартире власть принадлежала двоим. И Кирилл, наконец, принял установленные правила.