Когда-то по таким дорогам ей приходилось идти на скорость десятки, сотни раз: в салоне — больной, впереди — районная больница, и каждая потерянная минута могла стоить слишком дорого. Сейчас всё было почти так же. До больницы оставалось сорок километров.
Через тридцать восемь минут микроавтобус затормозил у входа в приёмное отделение.
Артёма сразу увели врачи. Позже выяснилось, что серьёзной угрозы нет: приступ удалось перехватить вовремя, потому что его быстро доставили. Спустя час он уже мог говорить, лицо перестало быть серым, дыхание выровнялось.
Назад автобус снова повела Наталья. До города — восемьдесят километров. В салоне стояла такая тишина, будто все разом разучились разговаривать. Виктор сидел в самом конце — как раз на том месте, где полтора часа назад Наталья держала термосы и слушала чужие насмешки.
Потом Ольга рассказала ей: когда автобус тронулся, Виктор побледнел. Не потому, что испугался дороги. Он побледнел от другого — от того, что женщина, которую он годами считал уборщицей «на подхвате», села за руль и сделала то, чего не смог он, директор. И никто из сотрудников не возразил. Ни один человек. Ни единого слова против.
На следующий день Наталья пришла в «Вектор-Авто» не с ведром и тряпками. На ней не было рабочего халата. Она была в обычной одежде: тёмные брюки, серый свитер, сумка через плечо. В сумке лежали две вещи — толстая тетрадь и конверт.
Она вошла в кабинет Виктора. Тот сидел за столом и машинально вертел часы на запястье. Поднял взгляд — и сразу всё понял.
— Что это? — спросил он негромко, но в голосе слышалось напряжение.
— Заявление, — Наталья положила конверт перед ним. — В трудовую инспекцию. Здесь указаны три года неоплаченных сверхурочных. Шестьсот двадцать четыре часа. Мытьё вашей личной машины, уборка вашего кабинета, работа на складе, подготовка корпоративных мероприятий. Всё записано: даты, время, что именно я делала и кто это видел.
Виктор медленно откинулся на спинку кресла.
— Ты это серьёзно? Решила мне угрожать?
— Я не угрожаю, — спокойно ответила Наталья. — Я подаю официальное заявление. Это не шантаж, а законная процедура.
— Да кто тебе поверит? — усмехнулся он. — Обиженная уборщица решила отомстить директору?
Наталья достала из сумки тетрадь.
— Девяносто четыре страницы. Каждая запись — с числом, временем и описанием работы. Примерно половину записей видела и подписывала бухгалтер. Ольга подтвердит.
Виктор перестал трогать часы. Его взгляд остановился на тетради — плотной, в клетку, с помятыми уголками и исписанными страницами.
— Послушай, Наталья Сергеевна, — заговорил он уже мягче. — Давай решим нормально. Забери заявление, я оформлю тебе премию, и на этом закроем тему.
— Премию? — Наталья даже не села. Стояла прямо, как за рулём: спина ровная, руки спокойно опущены. — За три года? Сто восемьдесят семь тысяч рублей — это не премия. Это заработанные мной деньги.
— Ты хоть понимаешь, что если инспекция придёт, проблемы будут у всех? — Виктор повысил голос. — Не только у меня. И у водителей, и у Ольги, и у остальных. Переработки у каждого найдутся!
— Это уже не моя зона ответственности, Виктор Андреевич, — ответила она. — А ваша.
В этот момент дверь кабинета приоткрылась. На пороге стояла Ольга. За её плечом — диспетчер Денис. Чуть дальше — водитель Игорь. Они, видно, давно были в коридоре и всё слышали. Стены и двери в «Вектор-Авто» всегда были тонкими: здесь редко что-то оставалось тайной.
— Наташ, — тихо сказала Ольга, глядя на неё. — Ты точно решила?
— Да, — ответила Наталья.
Виктор перевёл взгляд с Ольги на Дениса, потом на Игоря.
— Это что такое? Мятеж? — он резко поднялся из-за стола. — Все дружно решили выступить против меня?
— Никакого мятежа нет, — Наталья сначала посмотрела на коллег, затем снова повернулась к Виктору. — Решение приняла я одна. И заявление я отзову, если вы сейчас подпишете приказ о выплате долга за сверхурочную работу. Полная сумма. В течение десяти рабочих дней. Не премией, не подарком, не «по доброй воле», а как положено.
— А если я ничего подписывать не стану?
— Тогда сегодня заявление окажется в инспекции.
Виктор молчал. Часы на его руке замерли — впервые за три года он не поправлял их привычным движением.
— Вон отсюда, — наконец сказал он. — Ты уволена. За прогул.
— Прогула нет, — Наталья посмотрела на настенные часы. — Девять пятнадцать. Моя смена начинается в девять. Я нахожусь на территории организации. То, что я не в халате, не запрещает мне подать заявление.
Она положила тетрадь рядом с конвертом, развернулась и вышла. Дверью не хлопнула — прикрыла её тихо, почти аккуратно.
Ольга догнала её на лестнице.
— Ты правда понесёшь заявление?
Наталья достала из сумки копию документа. На листе уже стоял входящий штамп.
— Я отнесла его вчера вечером. Лично.
Ольга сняла очки, протёрла стёкла, снова надела и долго смотрела на печать.
— Ну ты даёшь, — произнесла она почти шёпотом. — Вот это да, Наталья Сергеевна.
Прошло два месяца.
Инспекция появилась в компании через три недели после подачи заявления. Проверяли десять дней. Нарушения нашли не только в истории Натальи. У четырёх водителей обнаружились неоплаченные переработки. У диспетчера Дениса — оформление на полставки при фактически полной занятости. Виктору пришлось выплатить всё. На компанию наложили штраф — двести тридцать тысяч. Лично на директора — сорок.
К тому моменту Наталья уже ушла сама, по собственному желанию. Расчёт ей выдали полностью: сто девяносто одну тысячу рублей долга за сверхурочные часы. Вскоре она устроилась водителем в другую транспортную организацию. Теперь возит сотрудников на служебном автобусе. Категория D, восемнадцать лет стажа, ни одной аварии.
Виктор при общих знакомых теперь называет её «крысой». Говорит, будто она разрушила коллектив. Половина бывших сотрудников предпочитает молчать. Однажды Игорь позвонил ей и сказал:
— Из-за твоей инспекции мне доначислили налог. Спасибо, Наталья.
А вечером позвонила Ольга:
— Мне тоже доначислили. Но я не жалею.
Артём, тот самый водитель, которому стало плохо в поездке, поправился. Он по-прежнему работает у Виктора. Наталье он не звонит.
Каждое утро Наталья садится за руль автобуса. Спина прямая, ладони уверенно лежат на руле. Зеркала, ремень, передача — всё привычно, спокойно, точно. Никто больше не зовёт её Золушкой. Никто не требует вымыть чужую машину.
Но бывший коллектив разделился. Одни говорят: «Она всё правильно сделала, давно пора было». Другие качают головой: «Из-за неё всем досталось. Могла бы просто уволиться и не поднимать шума».
Так стоило ли Наталье молча уйти и забыть обо всём — или шестьсот двадцать четыре часа бесплатной работы всё-таки заслуживали того заявления в трудовую инспекцию?