— Там такие условия, что ты даже представить не можешь: холод собачий, грязь по колено, мужики злые, как цепные псы… А Юлия… она просто оказалась рядом. Но люблю я тебя, Оксана. Ты — моя жена. Пятнадцать лет плечом к плечу. Я всё ей объяснил. Нет больше никакой Соломии. Есть только ты и наши мальчишки.
Оксана кивнула. Точнее, она позволила себе поверить. Или сделала вид, что верит — потому что иначе пришлось бы рушить всё. В памяти всплыли первые годы: тесная однушка на окраине, протекающий потолок, смех среди пустых коробок. Тарас тогда носил её на руках через весеннюю слякоть, вставал по ночам к старшему, когда у того резались зубы, и укачивал его, чтобы она могла хоть немного поспать.
Следующие две недели были похожи на возвращение в прошлое. Он стал внимательным, мягким, будто снова тот парень, за которого она выходила замуж. Починил смеситель, который капал месяцами, собирал с младшим конструктор по вечерам, водил старшего на тренировки и даже без повода приносил цветы. Оксана ловила себя на крамольной мысли: может, эта история была встряской, которая напомнила ему, что семья — главное?
В воскресенье он снова уехал. На пороге поцеловал её в лоб. От него пахло незнакомыми духами — терпкими, новыми. Оксана отметила это, но промолчала.
— Всё наладится, — сказал он. — Отработаю последний месяц по договору, получу расчёт — и домой. Насовсем.
Первые дни он выходил на связь регулярно: писал, что добрался без проблем, жаловался на пронизывающий ветер, отправлял короткие «скучаю». Потом сообщения стали реже. На четвёртые сутки ответил лишь поздно вечером. На пятые — сухое «Устал, сплю». А дальше наступила тишина.
Оксана не находила себе места. Она по сто раз открывала его профиль с фотографией заката и закрывала, так и не решившись написать Соломии. Вместо этого слала длинные, непривычно нежные сообщения самому Тарасу — спрашивала, тепло ли он одевается, не забывает ли поесть, как самочувствие. Раньше она была сдержаннее, а теперь цеплялась за каждую возможность быть нужной.
Сообщение пришло утром, когда она застёгивала младшему куртку перед школой.
«Оксана, я остаюсь здесь. Не вернусь. За вещами приеду позже, когда всё немного уляжется. Прости, если сможешь. Я устал притворяться. Тот месяц дома помог мне понять: я ценю тебя как мать наших детей, но чувств как к женщине больше нет. И ты, если честно, давно ко мне охладела. Деньги на сыновей буду переводить регулярно. Тарас».
Она перечитала текст несколько раз. В нём не было ни надрыва, ни сомнений — только спокойная точка, поставленная человеком, который уже всё для себя решил.
Оксана медленно опустилась на маленький пуфик в прихожей. Взгляд остановился на пустом крючке, где раньше висела его старая, вытертая куртка. Теперь там было пусто — и это пустое место вдруг стало символом всего. Она закрыла лицо ладонями и разрыдалась, понимая, что в этот раз он ушёл окончательно.