— Вероятность отцовства — ноль процентов.
Фарфоровая чашка, выскользнувшая из рук Юлии, с резким звоном ударилась о блюдце. В тишине этот звук прозвучал почти как выстрел.
— Что?! — Валентина Игоревна резко вскочила, вырвала телефон у сына и впилась глазами в экран. Губы у неё беззвучно задвигались, пока она пробегала взглядом по строкам. — Нет… нет, это ошибка. Какой-то сбой! Анализы перепутали, пробирки не те взяли! Такого просто не может быть! Юлечка, скажи ему!
Юлия будто вросла в стул. Вся её прежняя самоуверенность, холодная надменность и демонстративное превосходство исчезли за одну секунду. По лицу расползлись неровные красноватые пятна. Она сглотнула, судорожно и громко, но поднять глаза на Сергея так и не смогла.
— Сергей… ты только выслушай… — заговорила она тонким, срывающимся голосом. — Я всё объясню… Это случилось один раз… после корпоратива… Я сама не была уверена до конца… Клянусь! Но ты ведь растил его девять лет. Ты для него отец!
Сергей поднялся из кресла. Не рывком, не в ярости — наоборот, слишком спокойно. В этой ровной, почти неживой плавности было что-то пугающее.
Валентина Игоревна тихо ахнула и опустилась обратно на стул, прижимая ладонь к груди. Мир, который она так старательно выстроила, где первая невестка была почти святой, рассыпался прямо у неё на глазах.
— Девять лет, — сказал Сергей, глядя на бывшую жену пустым, словно чужим взглядом. — Девять лет ты вытягивала из меня деньги. Девять лет моя мать унижала мою жену, потому что считала тебя безупречной.
— Сергей, прошу тебя! — Юлия вскочила и метнулась к нему, пытаясь ухватить за руку, но он отстранился так резко, будто к нему прикоснулись чем-то грязным. По её щекам потянулись чёрные полосы размазанной туши. — Не оставляй нас! Ребёнок же ни в чём не виноват!
— Ребёнок действительно не виноват, — глухо ответил Сергей.
Он прошёл в прихожую, к небольшому столику, где Юлия бросила свою сумку и ключи. Взял связку от кроссовера с брелоком — тем самым, который сам подарил ей всего пару месяцев назад, — и молча убрал в карман.
— Завтра встречаемся у юриста, — произнёс он уже совсем другим тоном, сухим и окончательным. — Ты оформляешь на меня долю в квартире, которую я покупал якобы для «сына». Если откажешься, я подаю иск: оспаривание отцовства и взыскание всех денег, которые платил за эти девять лет.
— Сынок… — Валентина Игоревна смотрела на него мокрыми, растерянными глазами. Голос её осип. — Как же это… родной мой…
Сергей остановился у двери и, не оборачиваясь сразу, помолчал.
— А тебе, мама, — сказал он наконец, — я настоятельно советую больше никогда не вмешиваться в мою семью. Внука от Юлии у тебя больше нет. А к Матвею я тебя не подпущу.
Из квартиры мы вышли под пронзительные рыдания Юлии и тяжёлые, надсадные всхлипы Валентины Игоревны.
Прошло шесть месяцев.
Сергей своего решения не изменил. Он обратился в суд и добился отмены отцовства. Юлия устраивала сцены, грозила, пыталась давить на жалость, но он оставался твёрд. Ради адвокатов ей пришлось продать машину, однако это не помогло. Суд она проиграла. Квартиру тоже пришлось вернуть.
Валентина Игоревна за это время заметно сдала. Постарела, осунулась, будто из неё разом ушли силы. Она звонила мне, плакала в трубку, просила прощения, умоляла дать ей увидеть Матвея. Но я просто добавила её номер в чёрный список.
Иногда по вечерам Сергей подолгу сидит в детской и молча смотрит, как спит наш сын. Я понимаю, как больно ему было пережить всё это. Такое не проходит бесследно. Но правда, какой бы горькой она ни оказалась, всё равно вымела из нашей жизни ложь.
И теперь я точно знаю одно: когда человек слишком громко обличает чужие грехи, стоит внимательнее присмотреться к его собственным.