— Он мне не чужой человек. Чужой — это я сама была все эти десять лет.
Роман сидел за столом неподвижно, словно из него вынули воздух. Ярослав сосредоточенно ковырял вилкой торт, не улавливая смысла происходящего, и Оксана вдруг подумала, что его непонимание сейчас — настоящее спасение.
— Мам, — произнесла Олена тихо, будто подбирая каждое слово. — А мне тогда что остаётся?
— Тебе, Леночка, я к Ярославу на восемнадцатилетие передам счёт, который открыла в день его рождения. Я туда каждый месяц откладываю. Сейчас там четыреста с лишним тысяч. К совершеннолетию будет около шестисот. Я всё просчитала.
— Шестьсот тысяч? — переспросила Олена глухо.
— Да. На учёбу, на первый взнос за жильё — как решите.
— Как решим… Мам, сыну шесть лет. Он живёт сейчас. А не через одиннадцать лет.
— Сейчас ему нужна ты, — спокойно ответила Оксана. — Своя комната ему пока ни к чему. Ему важнее мама. А мама у него есть.
Олена смотрела на неё так, будто перед ней стоял совершенно незнакомый человек. Руслан молча уставился в столешницу; по его лицу было видно — тяжело. И Оксана подумала, что, пожалуй, ему и должно быть тяжелее всех.
Роман неловко поднялся, собираясь уйти.
— Рома, сядь, — мягко, но твёрдо сказала Оксана. — Это для тебя.
Она сняла с крючка внутри серванта запасную связку — не ту, что носила в кармане халата, а вторую. Положила ключи перед племянником.
— Приходи в любое время. Я здесь живу. И ты тоже можешь.
Он опустил руки на колени, не прикасаясь к ключам. Олена резко поднялась.
— Поехали, Руслан. Ярослав, собирайся.
— А торт? — растерянно спросил мальчик.
— Ярослав, быстро.
Он заплакал тихо и обиженно — так плачут дети, когда их уводят без объяснений. Олена взяла его за руку, подошла к матери почти вплотную.
— Ты понимаешь, что сейчас сделала?
— Понимаю.
— Ты сказала, что мне — ничего.
— Я сказала, что тебе — то, что нужно твоему сыну. А квартира — это не про него.
Олена ничего не ответила. В прихожей Руслан торопливо застёгивал ей куртку и одновременно помогал Ярославу. Ушли быстро, не попрощавшись. Только мальчик успел крикнуть: «Бабушка, я ещё приду!»
Дверь хлопнула. В коридоре стало гулко. Оксана постояла несколько секунд, затем вернулась на кухню. Роман сидел всё в той же позе, ключи лежали перед ним.
— Тётя Оксана…
— Рома.
— Я не знаю, что сказать.
— Ничего не говори. Доедай торт. Твой, между прочим, получился лучше моего «Птичьего молока».
Он поднял глаза и коротко, почти виновато улыбнулся.
— Тётя Оксана, это слишком…
— Я знаю, — перебила она спокойно.
Они молча доели его торт. «Птичье молоко» так и осталось почти нетронутым — под крышкой в холодильнике. Оксана решила, что завтра занесёт кусочек соседке с пятого этажа, тёте Любови. У Любови диабет, но «Птичье молоко» она обожает. Оксана всегда строго говорит ей: «Любовь, только один кусочек». Та неизменно берёт два.
К вечеру Оксана постелила Роману в гостиной.
— Мне рано вставать, смена с утра, — неловко сказал он.
— Тогда поезжай. И ключи забери.
Он наконец взял связку, сжал в ладони и ушёл на маршрутку. Оксана закрыла за ним дверь, прошла к серванту, достала фотографию Владимира.
— Володя… я слишком долго тянула.
Поставила рамку на место и отправилась мыть посуду.
Ночью пришло сообщение от Олены: «Мама, ты ещё пожалеешь». Оксана прочитала, но отвечать не стала. И удалять не стала. Просто положила телефон на тумбочку и выключила свет.
Утром она проснулась в необычной тишине. Такой бывает только в квартире, где всё окончательно решено. Оксана сварила чай, встала у окна. Оранжевый пуфик из витрины на Киевской, 18 — не её. У неё вообще никогда не было пуфика. Зато теперь у неё было то, что важнее: ясность.