Поэтому Оксана сорвалась и почти сразу помчалась к Ирине Павловне, которая только успела вернуться домой. Она ворвалась в квартиру без всяких предисловий, с перекошенным от ярости лицом.
— Да как вы посмели?! — закричала она с порога. — Оставить ребёнка одного! Из-за вас мне могли его вообще не отдать! Всё из-за вашего равнодушия!
Ирина Павловна медленно поднялась. Выпрямилась, будто внутри у неё щёлкнул какой-то жёсткий стержень. В глазах вспыхнуло не возмущение даже — больная, накопленная ярость.
— Моё равнодушие? — произнесла она тихо, но так, что Оксана замолчала на секунду. — Это ты привезла Егора, даже не удосужившись узнать, дома ли я. Это ты оставила трёхлетнего ребёнка под запертой дверью, словно ненужный свёрток. Это ты двое суток не позвонила, не спросила, не проверила. И теперь ты пришла обвинять меня?
— Вы обязаны были быть дома! — сорвалась на визг Оксана. — Вы же бабушка!
— А я живой человек! — голос Ирины Павловны дрогнул и впервые за долгие годы сорвался. — У меня тоже есть своя жизнь! Я не аварийная служба, которая должна выезжать по первому твоему желанию! Мать — ты. И именно ты едва не лишилась собственного сына. Виновата в этом не я. Только ты.
Крики разнеслись по всему подъезду. Соседи притихли за дверями. Приехавший Дмитрий с трудом развёл их по разным сторонам. Но самым страшным оказался не этот скандал.
На следующий день к Оксане пришла женщина из опеки. Аккуратная, вежливая, с мягкой улыбкой и очень внимательным взглядом.
— Добрый день. Нам необходимо осмотреть условия проживания ребёнка, — спокойно сказала она. — Поступил сигнал об оставлении несовершеннолетнего в опасности. Теперь мы будем заходить к вам время от времени. В профилактических целях.
Когда дверь за ней закрылась, Оксана опустилась на стул, будто у неё внезапно отнялись силы. В квартире стояла такая тишина, что она давила на уши. Егор молча возился с игрушками в углу.
А в голове Оксаны билось одно-единственное: «Это она. Свекровь. Это всё из-за неё».
И только где-то совсем глубоко, под слоем обиды, злости и упрямого самооправдания, шевельнулся другой вопрос — страшный и почти невыносимый: «А если нет?»
Но признаться себе в этом Оксана не могла. И, похоже, не собиралась никогда.