Вы твердили, что кафе — это выброшенные деньги. Так вот, Тамара Ивановна, теперь я уже не прошу. Я ставлю вас перед фактом.
— Дмитрий! — свекровь резко обернулась к сыну. — Ты вообще слышишь, что твоя жена говорит?
Дмитрий стоял возле машины. Багажник был распахнут: банки, пучки укропа, зонтики для засолки. Он смотрел на меня так, словно перед ним оказалась незнакомая женщина. В его лице не было ни злости, ни привычного недовольства — только растерянность. Двадцать пять лет брака, а женщину в васильковом платье он будто увидел впервые.
— Екатерина, ну зачем ты это сейчас… — тихо произнёс он. — Перед всеми.
— А решать за меня при всех — можно? — спросила я. — Восемь лет, Дмитрий. Восемь лет ты ни разу не поинтересовался, чего хочу я.
Он не ответил. Просто опустил глаза, захлопнул багажник и замолчал. Сказать ему было нечего.
Оксана докурила, прижала сигарету к заборному столбику и вдруг сказала:
— Я еду в кафе. Ты во сколько сказала?
— В три.
Тётя Ирина переглянулась с дядей Сергеем. Тот посмотрел сначала на Тамару Ивановну, потом на жену, потом снова на меня.
— Ну что ж, тогда поехали, — сказала тётя Ирина и поднялась со скамейки. — Серёж, заводи. Екатерина, к трём, да?
— Да, к трём.
Маргарита оставила арбуз на крыльце, смахнула ладонями пыль с джинсов и направилась к машине. Её муж, как обычно, молча пошёл следом.
На участке остались только двое: Тамара Ивановна с тяпкой в руке и Дмитрий с двадцатью банками в багажнике.
Такси я заказала заранее, ещё утром, на половину одиннадцатого. Машина уже ждала за воротами. Я села на заднее сиденье, закрыла дверь, и водитель медленно тронулся. В зеркале я успела увидеть, как свекровь повернулась к сыну и что-то резко сказала. Тяпку она по-прежнему держала крепко, будто это был не садовый инструмент, а доказательство её правоты.
В кафе «Берёзка» пахло тёплой выпечкой и свежей мятой. Небольшой зал был рассчитан человек на десять: белая скатерть, аккуратные салфетки уголками, на столе — ваза с простыми полевыми цветами. Ничего роскошного. Но мне это показалось красивым. И главное — этого мне было достаточно.
К трём собрались все. Первой приехала Оксана — в лёгком летнем сарафане, улыбающаяся, шумная. Потом подошли тётя Ирина с дядей Сергеем: он в чистой рубашке, она в бусах. Следом появилась Маргарита с мужем. Подруга Алина принесла торт из своей пекарни. Сестра Наталья добиралась из области — два часа на электричке, но всё равно приехала. Соседка Юлия пришла пешком: она жила всего через два дома от кафе.
Нас было девять. Десятый стул оставался пустым.
Дмитрий появился только в половине четвёртого. Один. Он успел переодеться: вместо дачных шорт — нормальные брюки и белая рубашка. Сел рядом со мной без лишних слов и положил передо мной маленькую коробочку. Я открыла её. Духи. Те самые, цветочные, которые год назад показывала ему в магазине.
— Мама осталась на даче, — сказал он.
— Я поняла, — ответила я.
Мы просидели там до семи вечера. Алина рассказывала про внуков: один пошёл в первый класс, другой недавно научился кататься на велосипеде. Юлия смеялась так звонко, что официант трижды подходил к нашему столику, думая, что его зовут. Тётя Ирина подняла бокал и сказала короткий тост, без пафоса и красивых фраз:
— За Екатерину. За то, что она наконец произнесла вслух то, что восемь лет держала в себе.
Я ела свой торт — шоколадный, с вишней — и впервые не ощущала вины. Вообще никакой. За восемь лет это был первый мой день рождения, когда я сидела в платье, а не в фартуке. С бокалом в руке, а не с тяпкой. И рядом были люди, которые пришли именно ко мне, а не к грядкам, банкам и огурцам.
Но по дороге домой Дмитрий молчал. Всю дорогу. Смотрел на трассу, переключал передачи и ни разу не повернулся ко мне. А я уже понимала: завтра всё только начнётся.
Прошло три недели. Тамара Ивановна не позвонила ни разу. Двадцать один день — полная тишина. Дмитрий по субботам ездит к ней на дачу один, возвращается к вечеру, молча ужинает и сразу ложится спать.
Оксана звонила позавчера. Рассказала, что свекровь теперь всем повторяет одно и то же: «Екатерина устроила представление. При гостях. На моей даче. Увела людей. Опозорила меня перед роднёй».
А тётя Ирина, говорят, ей на это ответила:
— Тамара, ты восемь лет держала человека на грядках вместо праздника. Чего ты ожидала?
После этого свекровь обиделась ещё и на тётю Ирину.
Вчера за ужином Дмитрий, не поднимая глаз от тарелки, сказал:
— Может, ты маме позвонишь? Она переживает.
— Я не против разговора, — спокойно ответила я. — Пусть сама набирает.
Он тяжело вздохнул, доел суп и уткнулся в телефон.
Я допила чай, вымыла чашку, убрала со стола. В кладовке, на самой верхней полке, до сих пор лежит тот финский секатор в запечатанной упаковке. Сквозь целлофан видны оранжевые ручки. Я так его ни разу и не открыла.
А на холодильнике магнитом прикреплена фотография из «Берёзки». За столом десять человек, торт с пятью свечами, и я — в васильковом платье, с бокалом в руке. Без фартука. Без тяпки.
Скажите, мне правда нужно было снова промолчать и в восьмой раз полоть грядки в собственный юбилей? Или я всё-таки правильно сделала, что приехала на дачу и при всех сказала: хватит решать за меня?